Оттолкнувшись от края обрыва, Эвианн прыгнул вниз. На миг он завис в прозрачном утреннем воздухе, а потом земля с удвоенной силой потянула его к себе. Что-то кричали бегущие к обрыву люди, впереди мчался молодой сотник, в небе над Илдером щебетали первые ранние ласточки, а Великий магистр ордена Златоокого Льва падал вниз, на холодные мокрые камни. Через мгновение тело ударилось об один из обточенных водой валунов, перевернулось и только после этого тихо соскользнуло в синие воды великой реки.
Когда люди подскочили к обрыву и посмотрели вниз, то увидели лишь размазанное пятно крови на сером боку камня и расходящиеся по глади воды круги. Еще несколько минут они ошарашенно смотрели вниз, а потом, не сговариваясь, одновременно отошли от крутого берега, осенили себя знамением Хранна и пошли догонять свои возы.
Остался только сотник Бохун. Он тихо прочитал заупокойную молитву, вынул из ножен клинок и глубоко воткнул его в мягкую землю около самого обрыва. После этого еще раз поглядел в небо, куда вознеслась душа великого воина, не выдержавшая тяжести возложенного на нее груза, развернулся и медленно побрел на восход, вслед за уходящим войском…
– Постой! – закричал кто-то за его спиной. – Куда ты направляешься?
Тонкий, походящий на карканье голос принадлежал, кажется, Анину, его старому товарищу, единственному из всех братьев, кто понимал его, с кем он никогда не боялся говорить откровенно. Но сегодня некромант не слышал старого друга, просто не замечал. Для него сейчас существовал только открытый проем северных врат Элагона, ведущих прочь отсюда.
– Нет, – только и прошептал он, осознав, что случилось. Руки без сил повисли вдоль тела, ноги ему приходилось тянуть из последних сил, так, словно они совсем перестали его слушаться. – Нет, нет, нет…
На дороге под ногами еще остались следы от колес сотен телег, что покинули город перед самым падением. Ветер вздымал пыль и шевелил пожухлую траву, растущую на обочинах. Подчас некромант проходил мимо лежащих в стороне мертвых тел. То были несчастные, сгоревшие от ран, не пережившие тяжелого отступления. Они многозначительно молчали, подглядывая из-под опущенных кем-то ресниц. Они не могли проклинать, их языки онемели, а гортань ссохлась, они просто лежали, и от их молчания становилось еще тяжелее.
Когда-то его звали Дориан Райкок, он был рыцарем ордена Златоокого Льва, а после и его командором. Тридцать три совершенных им святых подвига записаны в Рыке Льва – Святом Писании и уставе их ордена. Людоеды, ведьмы, чернокнижники, разбойники, жестокие лорды-тираны, чинящие несправедливость, – всех их убивал тогда славный рыцарь, за каждую отнятую жизнь после исправно исповедующийся орденскому капеллану. Глупец! Тогда он наивно верил, что, убив человека, прервав его жизненный путь, можно просто рассказать об этом какому-то делано внимательному и заботливому старику, выслушать от него несколько скучных столбцов из Святого Писания и забыть обо всем. Очищение? Нет, одно лишь лицемерие – перед самим собой в первую очередь. Отпущение грехов? Простая ложь, самообман, припасенный для того, чтобы было что запихнуть в полную клыков пасть совести, чтоб было чем забить ее ненасытную глотку. О боги, какое возвышенное зрелище! Ты стоишь в полосе льющегося в огромное витражное окно солнечного света, над головой ввысь уходят гордые своды, расписанные древними художниками. Со всех сторон на тебя со снисхождением и непреложной – тьфу! – окутывающей теплом добротой глядят такие искренние, такие умиротворенные глаза статуй святых. Таких же, как и ты в былые времена, – рыцарей, командоров и магистров.
Стоя на коленях у основания широкой белокаменной лестницы, восходящей к алтарю, ты потупил взор, не в силах глядеть на облик Хранна, застывшего со своим мечом на мраморном пьедестале. А неподалеку от тебя, несколько выше, чтобы ты мог должным образом ощутить истинное положение мест на этом восходящем пути очищения, стоит человек в белоснежной рясе священнослужителя, спускающейся к самому полу, так, что ткань, словно стекая волнами, возлежит на мраморных ступенях лестницы. Подол ее расшит золотой вязью символов: мечей, переходящих в цветы – розы с шипастыми стеблями.
Ты встаешь с колен, вкладываешь меч в ножны, оглядываешься по сторонам, и все – ты уже свободен, ты вновь родился, появился на свет, а в глазах твоих отражается бог и непреложная чистота…
Лишь гораздо позже, войдя под те же самые своды, ты начинаешь воспринимать все по-другому. Ты поднимаешь взгляд и видишь, что фрески под куполами полны крови и жестокости, полны лишения жизни и причинения боли: боги воюют с Бансротом, где последний, всегда выглядевший жутко и мрачно в своих багровых доспехах, ныне кажется лишь слабым и уставшим от войны, от извечного поединка. Загнанный, оскалившийся, изнуренный. Кажется, что больше всего на свете он хочет просто отбросить вмиг отяжелевший меч, но… ему не дают, не отпускают его. Ведь кого же будут тогда величать злом, если не будет его, очередного глупца, что всего лишь был однажды обманут?
