– Что он сказал, переведи! – сердито пихнул Пожарский в бок Яшку, недовольный, что тот стоит, ленится исполнять своё дело, да к тому же в самый нужный момент.
– Бранится: дескать, короткие шубы с Москвы везут. Прижимистым стал великий князь – скупым…
Григорий Константинович остановил подношение и равнодушно уставился на Батыр-бея. Короткие шубы сошли крымцам, а этим сойдут и подавно. Государь за так рухлядь не раздаёт.
На лице у Кантемира мелькнуло было раздражение на послов, которые поднесли его младшему брату такую же шубу, как и ему. Но тут же оно исчезло, вновь скрылось под сеткой глубоких морщин.
Когда Батыр-бей немного успокоился, Волконский снова занял татар подарками.
А Яшка, отойдя от него, зашептал на ухо Пожарскому:
– Дмитрий Михайлович, я здесь втай проведал – они стоят по балкам врозне… От одного, нашего русского. Он в полон попал, в Крыму был, да отработался. Сказывает, у них в станах пусто…
– Молодец, вот так бы всегда, – похвалил Пожарский его на этот раз за расторопность в добывании тайных дел у татар. – А Кантемир хитёр… В загон распустил. Землю пустошит…
– С кем же он пойдёт на поляка-то? – спросил Шишка воеводу, тоже шёпотом.
– В обман берёт, – тихо сказал князь Дмитрий. – Пёстры речи ведёт…
– Не время для разговоров, – оборвал их Волконский. – Дары править надо. Силён татарин, ничего не поделаешь.
– Не татарин силён – государь слаб, – прошептал толмач с ехидной усмешкой на устах.
– Цыц! – сердито цыкнул на него Пожарский. – Ты эти речи брось, чтобы я не слышал их! Вернёмся – засажу! – погрозил он ему пальцем.
Яшка ещё шире ухмыльнулся, зная, что воевода ничего с ним не поделает: «Хе-хе! Мне как туда, в Москву, так сюда, к татарам, всё едино – весёлая дорога…»
И князь Дмитрий молчком проглотил ухмылку наглеца.
– Шубы на хребтах беличьих – Кантемировой матери и жёнам, – снова запыхтел Волконский над подношением даров. – Шапки собольи и шапки чернолисьи – Кантемир-мурзе, его старшим и младшим сыновьям…
И стрельцы один за другим выступали вперёд и клали подарки перед татарами.
– Однорядки камчатные и алтабасные – Батыр-бею и его сыновьям… Шуба на соболях, камка бухарская – Канай-мурзе Тинбаеву из больших ногаев…
– Пятьсот рублей ефимками – мурзе Кантемиру! – громко выкрикнул князь Григорий. – И четыреста пятьдесят рублей – большому воину Батыр-бею!
Теперь стрельцы поднесли мешки с серебром и положили их у ног Кантемира и его брата.
Мурза нагнулся, кряхтя, приподнял один мешок и потряс его, взвешивая: «Лёгкие поминки, однако!»
– С лёгкими поминками, но с тяжёлыми поклонами послал нас государь! – непринуждённо пошутил Волконский и развёл руками: – Казна войной опустела!
– Хе-хе!.. То неверно! Московский дороден и славен!
И тут будто сработал спусковой крючок: татары зашумели, заволновались, загалдели.
– Совсем худы поминки! – закричал Батыр-бей, вскочил и замахал руками. – Худы поминки! Почто царь погано думает о мангытах?!
– Государь Василий послал мурзе Кантемиру большие дары, если считать по разорению московской казны литвой! – строго сказал Пожарский, глядя в упор на него, на недомерка, как он мысленно окрестил уже его.
– Белый царь шлёт Селамет-Гирею рухлядь и деньги на шесть тыщ! Почто мало даёт белогородцам? – спросил Кантемир Волконского со злой усмешкой на толстых и сухих губах.
– Белгородцы – карачеи Крыма. И не пристало государю московскому давать карачеям вровень с ханом, – мягко отмёл поползновения мурзы князь Григорий, продолжая всё так же улыбаться.
– Белогородцы больше не карачеи Крыма! – вдруг взвизгнул Батыр-бей и подскочил к нему.
Князь Григорий спокойно выдержал его угрожающие замахи, не двинувшись с места.
Кантемир метнул злой взгляд на брата и стал что-то повелительно говорить ему. Батыр-бей огрызнулся, как пёс, которому наступили на хвост, но от русских всё же отошёл.
А толмач, чтобы загладить разлад с Пожарским, сам, без напоминания, торопливо зашептал на ухо Волконскому: «Мурза ругает брата. Говорит, зачем много кричишь при московите. Амият белого царя Сулеш-бик узнает – хан узнает, калга узнает, Крым узнает. Громко говоришь – плохо делаешь. Сулеши худой люди! Сулеши московским хлебом вскормлены. Не говори много. Говори – поминки давай! Большие поминки! Зачем лёгкие?.. Да прикажи воинам не выпускать послов с рухлядью. Все поминки бери. Ныне-де белый царь совсем дряхлый…»
Кантемир посмотрел на Волконского и Пожарского, затем смерил мрачным взглядом Яшку. И тот быстро отскочил от князя Григория.
– Большие ногаи – старые карачеи Крыма, – неторопливо заговорил Кантемир так, чтобы толмач успевал переводить. – Мурза Иштерек шерть давал московскому, потому что Крым с Москвой дружат… Большие ногаи султану не карачеи. Малые ногаи – сами по себе. Белогородцы – как малые ногаи… Мурза Кантемир так хочет! – с вызовом заявил он, как бы объявляя свою волю, своё хотение всему миру и в то же время обращаясь к послам. – Мурза Кантемир никому не карачей! И самому Хандивендикерю!..
