Тревожный сигнал рожка разбудил стан русских. Отряд Лыкова быстро снялся с места и двинулся по дороге на север. Вперёд ушли конные стрельцы. За ними заскрипел обоз с полковым имуществом и походными пищалями, готовыми к бою.
– Вот окаянные! – выругался Шишка, подворачивая своего савраску к Волконскому. – И не знаешь, что ожидать от них!
– Всего! – бросил князь Григорий. – Гляди, ещё раз ограбят! Теперь уже насухо!
– А ты, князь, ничего, весёлый, – одобрительно произнёс Шишка, с симпатией взглянув на него.
– Жизнь научила. Вот в Кыркор, в крепи, сейчас не хотелось бы.
– А что это?
– Замок на скале: из брёвен и глины, а неприступен. Там хан зимой отсиживается. Казну хранит… Темница есть – погибельная! Послов туда кидают, кого невзлюбят.
– И ты сидел?
– Я-то нет! – усмехнулся Волконский. – Бог миловал! А наши сиживали. И за бороды их драли. К хвостам лошадей привязывали и так водили к хану, если не могли откупиться.
Сотник покачал головой, удивляясь порядкам басурманского мира.
Уйти незамеченными им, однако, не удалось. Ближе к вечеру татарская конница нагнала их отряд. Как только послышалось знакомое: «Ы-ы-х-х! Ы-ы-х-х!» – обозные ударили по лошадям и погнали, сшибаясь и сталкиваясь телегами на узкой дороге.
– Тата-а-ары-ы! – понеслось над дорогой, забитой телегами. – Заходят сзади!..
– Кончай реветь! – перекрыл панические вопли зычный голос Пожарского. – Шишка, а ну, давай своих!.. Встречай амиятов!..
Стрельцы выстроились и по команде князя Дмитрия дали дружный залп по коннице, которая наседала с хвоста обоза. Залп сбил передние ряды татар. Они повернули и рассыпались в стороны. Но тут сбоку на обоз наскочили новые татарские сотни и ударили градом стрел по телегам, из-за которых во все стороны прыснули обозники. Отряд Лыкова распался: головная часть устремилась вперёд. За ней кинулись остальные, бросив обоз и хоронясь в перелесках от татарских стрел…
– Отстали, – вздохнул Шишка и, не видя нигде молодого стрельца, крикнул: – Данилка!.. Данилка, где ты?!
– Что кричишь, нет его! – отозвался Мокрец. – Там, у телег, замешкался. Уцелеет – на каторгу пойдёт.
– Тю! Ты что, видел?
– Да вот – как тебя!
Сотник хмыкнул и замолчал. Ему стало жаль малого, к которому успел привязаться за год службы.
«Да, тяжко придётся ему», – подумал он, бросив сочувственный взгляд на обезображенное лицо Мокреца.
В это время в Москве разворачивались свои, значительные и бурные события.
В Неглиненские ворота Кремля тесной кучкой вошли бояре и дворяне. За ними в ворота потоком хлынула огромная масса мелких служилых и горожан.
Впереди всех, опираясь на посох и стараясь сохранять достоинство, шествовал Воротынский. Лицо у боярина было сумрачным. К свояку Василию Шуйскому он шёл с тяжёлым сердцем: не верил, что тот прислушается к разумному совету и добровольно оставит венец.
Вплотную к нему толпа прижимала Захария Ляпунова. Жилистый и рослый, с длинной рыжей бородой, Захарий шагал, вызывающе вскинув голову, сильный, дерзкий, и в этом не уступал своему брату Прокопию.
По другую сторону от Воротынского семенил дородный Салтыков, Кривой Михайло, уже старый и дряхлый. Он прерывисто дышал и едва поспевал за размеренно шагавшим князем.
А позади Ляпунова тенью следовал молодой боярский сын Фёдор Хомутов. Его в это дело втянул Захарий. Он понравился ему безоглядностью и решительностью, свойственными молодым. Проверяя его, он обмолвился как-то раз:
– Василия надо ссадить… Для этого не шаткие нужны!
– Не пугай! – ухмыльнулся Фёдор и ворохнул плечами. – Вот кабы на царство Прокопия твоего! Тогда хоть сейчас умяли бы Шубника!
– Дело начнётся – кликну. Жди!..
И вот это время пришло, и Фёдор привёл с собой много служилых.
Дворяне, боярские дети, стрельцы и казаки и увлекаемая ими толпа торговых и посадских запрудили царский двор на Взрубе. Боярские дети нажали на оробевших немецких копейщиков, охранявших царский дворец, оттеснили их от крыльца дворцовых хором.
– Не смущайся, Иван Михайлович, о Русской земле радеем! – крикнул Захарий Воротынскому, чтобы подбодрить его. – Сами помыслим! Васильево пьянство и блуд разорили землю! Из-за его дурости ляхи стоят под Москвой!
– Захарий, негоже так говорить о государях! – резко оборвал его Воротынский. – То голос черни глупой! По чести снимем!..
Он шумно вздохнул, чтобы унять дрожь в теле, и стал подниматься впереди всех на высокое крыльцо царских хором. Туда же, во дворец, за ним и дворянами устремилась толпа. Бояре и дворяне добрались до думной палаты Шуйского.
Здесь Захарий выскочил вперёд и услужливо распахнул перед Воротынским дверь палаты. Туда же вошёл он и сам вслед за Воротынским вместе с Салтыковым. За ними сунулись было боярские дети, но, увидев царя, робко затолкались в дверях, не в силах переступить через порог…
