– Ты, государь, не делом кричишь на неё! – заступаясь за неё, закрыла её Казановская своей широкой юбкой, как заботливая наседка своего цыплёночка от ворона.
– Собирайте царицу! – не слушая её, заорал он на комнатных девиц, вращая своими большими, навыкат, глазищами.
Напуганная его исступлённым видом, забегала и Казановская, стала подгонять девиц:
– Гретхен, порасторопнее, быстрее! Где тёплые сапожки?! И плед, и шубку не забудьте! Ведь ночь и осень на дворе!
– Да как же мы одни-то! – жалобно вырвалось у Марины, и она, по-детски беспомощная, растерялась.
– Казаки поведут нас, – вяло ответил он, покрываясь испариной от страха, что чуть было не пришиб её, да к тому же беременную.
– Царицу бережно ведите! – заволновалась Казановская. – Как ты, моя касаточка?
Она озабоченно оглядела Марину: та ходила уже на пятом месяце и быстро утомлялась. Поэтому Казановская постоянно хлопотала около неё, от всего оберегала.
– Мне не до этого сейчас, – промолвила Марина дрожащим голосом, как при ознобе. – Опять бежим, вот это тяжело…
Комнатные девицы одели Марину и вышли с ней во двор. К крыльцу подогнали повозку. Было темно и сыро. Накрапывал мелкий дождик. По двору с факелами сновали казаки и холопы, загружая царским барахлом телеги. Появился с боярскими детьми, и уже в седле, Плещеев.
Бурба с казаками подвёл лошадей Димитрию и Петьке.
– А-а, это ты, Бурба! – узнала Марина атамана, вновь оживилась, и на её всегда бледные щёки набежал румянец.
Бурба молча поклонился ей.
А она вспомнила зимний поход с донцами под Дмитров. И от вида вооружённых казаков, ночных факелов, тревожных отрывистых команд у неё появилось обострённое чувство опасности, как и тогда, на валу.
– Я поеду с тобой! – заявила она Димитрию, настраиваясь разделить с ним всю тяжесть пути верхом, и бодро улыбнулась ему.
– Нет! Не смей и думать даже! – грубо отказал он ей.
Она сразу сникла и покорно пошла с женщинами. Казановская и девицы усадили её в повозку. Туда же забрались и сами.
– Трогай, пошли!.. Ну что стоишь! – крикнул нетерпеливо Димитрий атаману, которого в эту минуту отвлекла Марина.
Она же высунулась из повозки и шепнула Бурбе: «А как Заруцкий?! Где же он?!»
В её голосе мелькнуло волнение и ещё что-то, что не ускользнуло от атамана. Он наклонился к повозке и тихо ответил: «Он ждёт нас на дороге».
Марина облегчённо вздохнула, откинулась на подушки, не отдавая даже сама себе отчёта в том, что же сейчас произошло: почему ей стало тревожно оттого, что рядом не было Заруцкого.
Повозка тронулась и выкатилась за ворота монастыря под охраной казаков.
И Марина, казалось, сразу же забыла об этом, мимолётно посетившем её, странном порыве.
Гусары Сапеги перешли на службу к королю и потребовали от Жолкевского на зимовку Рязанскую землю.
От этого сразу же всполошился Мстиславский, да и остальные бояре тоже: от Рязани рукой было подать до Калуги, до Вора. Да и от Прокопия Ляпунова можно было ожидать всякого. И они стали умолять гетмана: не пускать туда Сапегу…
А на день Рождества Богородицы [58]по Москве прошёл слух, якобы гусары самовольно двинулись на Переславль-Рязанский. В городе тотчас же закрыли все ворота и выставили на стенах стражу. Когда весть об этом докатилась до лагеря Сапеги, там крикнули: «Измена!..» И донские казаки бросились бить московских мужиков: били на торгах у себя в стане, отнимали лошадей, товар, одежду и жизнь. Многих они ограбили и побили по дорогам.
В стан гетмана тут же прискакали боярские дети от Мстиславского с жалобой на бесчинства войска Сапеги. И Жолкевский приказал отловить и наказать зачинщиков. Сапега выполнил это, выдал их Боярской думе, и тех в Москве принародно казнили.
Гетман воспользовался этим случаем и написал Мстиславскому, что он беспокоится за жизнь Шуйских. А тот, посоветовавшись с думными, решил передать Шуйских ему, дворы же их отписать в казну. От Жолкевского сразу же приехали Борковский и Доморацкий. Они забрали из Москвы царя Василия с братьями и отвезли их в ставку гетмана.
Гермоген возмутился таким насилием над постриженным царём. Подозревая в недобрых намерениях Жолкевского, он пригрозил Мстиславскому, что освободит чёрных людей от присяги королевичу. Князь Фёдор испугался и поспешил на Патриарший двор. Но туда он явился с Воротынским и Лыковым: не осмелился показаться в одиночку.
– Где же ваш королевич-то? – встретил их язвительным вопросом Гермоген. – И против Вора выступить твой гетман обещал!
– Не надо, отче! – поморщился Мстиславский, как от боли: в нём сидела заноза, патриаршая, вот эта…
– Князь Фёдор, неправедно с Василием ты учинил! Он царь, хоть в рясе! Свят на земле, отныне и вовеки! – взял Гермоген тон проповедника, стал возмущаться делами Боярской думы.
– Так что ты хочешь, отче? – загорячился князь Борис. – Бунт черни на Москве! Вот это дело рук Шуйских!
И он пристал всё с тем же к Мстиславскому и стал выпрашивать:
– Отпусти их на Соловки… Или до Кириллова свези!
«Так то же за пазухой у Москвы!» – ухмыльнулся про себя князь Фёдор на хитрость патриарха.
Они снова поскандалили. Гермоген стал пугать его.
