Наконец нас запустили в коридор, потом стали приглашать по одному в зал. Вызванные заходили в зал с напутствием, как на экзаменах: ни пуха ни пера. Время тянулось бесконечно, я поглядывала каждый раз на часы, стрелки как будто замерли. Наконец назвали мою фамилию. Я и шага не сделала, как внезапно погас свет. Суета, крики, слышу сквозь шум объявление, что заседание отменяется по техническим причинам, просьба освободить помещение, о следующем будет сообщено повестками.
На улице стало еще холоднее, перехватывало дыхание. Разгар дня, но как-то сразу резко потемнело. Видно, упало атмосферное давление. Вопль родственников арестованных оглушал улицу, им так и не удалось ничего передать и увидеть своих близких. Молодец, Леонид Павлович, успел заскочить к нам за моими чемоданами и заранее подогнал уазик ко входу в суд. Втроем мы забились в него поверх багажа. Подъехали к вокзалу ровно за пять минут до отхода поезда. Там уже нас поджидали окончательно промерзшие моя сестра с подружкой и с домашним пирогом. Долго не прощались, меня по-быстрому погрузили в вагон, по очереди чмокнули в щечку и убежали. Дядька обещал развезти девчонок по домам.
Пора бы трогаться, но нас не выпускали, горел красный. В заледенелом вагоне было темно и сильно пахло дымом. Проводницы грели руки у печного водонагревателя, утеплившись сверху дополнительно еще и одеялами. В купе был такой зусман, что ноги у меня, несмотря на австрийские лаковые сапоги на цигейке со шнуровкой под брюками, быстро прихватило. Я тоже набросила на пальто пару одеял, стянув их со свободных полок. Я так и думала, что буду одна, но тут в купе входит знакомая мне юрисконсульт «Торгмортранса». Ехала в командировку в столицу, в арбитражный суд. Каждому, как говорится, свое: ее зазвал в Москву профессиональный долг, а меня – дюже замуж приспичило. По такому поводу у нас с собой все было, а если бы даже не было, то уже несколько раз сердобольные проводницы предлагали сбегать в ресторан и принести таким хорошим девчатам что пожелаем.
– Для сугрева, – хитро подмигнула одна из них, видимо, старшая, – не скоро еще тронемся, пока не очистят рельсы до самой Раздельной, и нам, может, перепадет.
За четыре часа, пока солдаты, вызванные на помощь железной дороге, чистили крепко прихваченные льдом рельсы, мы, разогретые изнутри армянским коньяком, уже выболтали все что можно и нельзя. Моей попутчице не терпелось хоть одним глазком взглянуть на моего избранника. Она переживала, что опоздает на слушание дела, но потом махнула рукой, прижалась ко мне и затянула песню из фильма «Весна на Заречной улице». Я подхватила, а в голове сверлило: «А я-то сама где, на каком перекрестке с любовью встретилась своей?» Действительно, где, у нас же не была любовь с первого взгляда, чувства проявлялись постепенно и закрепились, я так думаю, окончательно, когда на пару дней Миша прилетел на Октябрьские. Поскорее бы улетучились воспоминания о «теплой» встрече, которую ему устроили бабушка с мамой. Как он удержался и не послал их куда подальше, а заодно и меня.
Когда поезд медленно, неуверенно, но все-таки сдвинулся с места, все стали хлопать дверьми и высыпали в коридор, выстроив очередь в наконец-то открывшийся туалет. Как только подъехали к Раздельной – обалдели. Совсем другой мир. Прохладно, но никакой наледи, сухо. Местные жители подносили к поезду разную еду, фрукты, пытаясь заработать хоть пару копеек. Они спрашивали:
– Шо там у Одэси трапылося? Бо ни жодной электрички немае з Одэсы.
Мы рассказали. У миловидной женщины рискнули и купили большие пирожки с капустой, яблоками и картошкой, здесь же сняли пробу и разохотились еще. Пирожки напомнили мне о первом курсе института, о девчатах, с которыми я училась в сельхозе. Три девочки, с которыми я играла в одной волейбольной команде, были как раз родом отсюда, и в понедельник, возвращаясь из дома, они угощали меня такими же большими печеными пирожками. И летит же время! Десять годков уже минуло, как судьба раскидала нас по разным городам и весям. Как, интересно, сложилась их судьба? Живут ли они еще в своей Раздельной или тоже за счастьем куда-нибудь упорхнули из родительского гнезда.
Наш поезд как будто бы обрадовался, что вырвался на свободу, и на всех парах рванул вперед, догоняя упущенное время. Коньячок свалил мою попутчицу, она мерно, словно метроном, похрапывала во сне, а я смотрела на верхний край рамы окна, в которой проносились одинокие столбы с покачивающимися от ветра тусклыми фонарями. В слегка пьяненькой башке крутилось: Филадельфия, Филадельфия… Я несколько раз слышала дома об этом городе, но не придавала этому значения. Вспомнила! Лилька Гуревич, моя школьная подружка, эмигрировавшая в Австралию, при прощании ляпнула, что обещала моей бабке обязательно узнать что-то про Филадельфию.
