Мне, если честно, не давал покоя этот моложавый настырный куратор с ровной тонкой полоской усиков над губой. Он все время прищуривался, так что непонятно, то ли плохо видит и не надевает очки, то ли – такая манера пиявкой впиваться в тело говорящего. Вроде бы слушает, но не слышит. Или заранее зацикленный только на командах своих комшефов. Он все подзуживал: у нас битва за урожай, как в Великую Отечественную, и мы не можем ее проиграть, три шкуры сдерут с каждого.
«И к стенке поставят?» – чуть не вырвалось у меня.
Не эти, так другие предыдущие кураторы из райкома, объединившись с райисполкомовскими, все ночи напролет целый штаб держали, шухер наводили внезапными наездами. Их черные «Волги» с визгом метались по пустынным улицам. Горели ребята на работе. Такая страда ответственная. Покрутятся, повертятся, сделают озабоченный вид и умное лицо, что-то поспрашают – и исчезают. Куда? Да кто его знает. Никому ведь не чужды земные утехи в городе-курорте. Неужели они заставят нашего директора подписать договор с совхозами, у них же для нас ничего нет и в помине.
– Владимир Алексеевич, эти падлы подвешивают нас, точнее вас, за одно место. Бейцы называются. Прищемят – орать будете от боли. Здорово все придумано, вас на крючок, как рыбку, а вы поддаетесь.
Я разжевала ему, как и что, с чего начнется и чем все кончится, и все это только на бумаге; и еще заплатить нам придется этим совхозам по полной, до копейки, а как потом отчитываться. Чистой воды липа это, как ее списать? Они, подлецы, навесят себе на грудь очередных цацок к очередной годовщине революции, а мы с голой жопой останемся и под суд пойдем ни за что, как Данилюк с Лейбзоном. Лейбзон, кстати, светлая головушка, ни за что на такую удочку не попался бы.
– Да что ты меня этим Лейбзоном тычешь!
– Так подставили мужика, и вас подставляют. Отвечать вы же будете.
– За меня не волнуйся, отобьюсь, а ты бы, дорогая моя учительница, язычок свой острый прикусила.
– А вам его заклеили партбилетом.
– Много себе позволяешь, не корчь из себя Зою Космодемьянскую. Люди идут нам навстречу, а ты набрасываешься на них, как Мегера. И матом поменьше крой, у них глаза на лоб лезут, когда ты свой красивый ротик открываешь. Скоро не выдержат, сами пошлют тебя на три буквы.
– С удовольствием пойду, если оно у них, это место, работает, – съзвила я. – Раневская как говорила: лучше ругаться и быть хорошим человеком, чем тихой воспитанной тварью. Я ведь, Владимир Алексеевич, хороший человек.
– Кто это такая – Раневская, такая же, как ты, матерщинница? Великая актриса? Ну и пусть у себя в театре так лается. Так нельзя, как ты, – бросаться бранными словами. А они, между прочим, к тебе очень хорошо относятся, даже где-то боятся, легенды о тебя слагают. Субординацию хоть немного надо соблюдать. С них такой же спрос, как с нас. Распустил я вас, смотри, терплю до поры до времени.
– Мне все ясно, вам решать, а я домой поехала. А насчет… Я без вас обойдусь, а вы – не знаю. Я же за вас переживаю, все, что им леплю, это в вашу защиту! А заявление хоть завтра могу написать, найду, где устроиться.
– Да ты меня не так поняла, хороший человек. Обиделась… Останься, моя защитница, в аэропорте стол накрыт, вместе с хлопцами поужинаем. Поближе с ними познакомишься, полезно для тебя, нужно же расти вверх.
– Спасибо, мне хватает общения на работе. Как собака на привязи на базе, устала, с августа ни одного выходного. Еще сорвусь там, оно вам надо? И температура, чувствую, у меня; если утром не появлюсь, значит, рухнула. А вам приятного аппетита!
Эти жрать ханку на халяву горазды, и напрасно мой директор тянется за ними, не нужно, чтобы видели его в этой компании. Накрыл бы поляну здесь, на базе, и дело с концом. Нет, ресторан им подавай с музыкой. Леонид Павлович меня постоянно предупреждает, что если засвечусь в таком окружении, он мне ноги лично повыдергивает. Образно, конечно, но хорошей взбучки не избежать, это точно; наряд пошлет, если отвертеться попытаюсь. Он дядька добрый, но иногда бывает даже слишком крутым. А что – прав. Там вверх не поднимешься, если не номенклатура, а в грязь легко утопчут.
Температура в самом деле была, и довольно высокая, сильно болело горло.
– Да оно у тебя все красное, сейчас полечимся старым испытанным способом, – приговаривала бабка, доставая из-под ванны бутылку с керосином. Припасла ее на всякий случай, сейчас заставит им полоскать. Ни за что, здесь я точно – Зоя Космодемьянская. Максимум, на что согласилась, – это заглотнуть растертый стрептоцид. Завязав горло, рухнула в свое кресло-кровать; сердце больше не билось.
Наутро пересохшая глотка просила воды, я, не разобравшись, махнула стакан холодной; хорошо, что не видела бабка, разоралась бы на всю парадную; она разоралась почем свет стоит потом, когда узрела, как я, нагнувшись над тазиком, мою голову.
– Безмозглая, припадочная, менингит схватишь; ну и внучек-дур нарожала мне Анька. Что старшая, что младшая, несчастье, а не девки! – Истошный ее крик содрогал весь наш большой двор.
