Наконец, собираюсь с силами и встаю. Я вновь бреду сквозь снег, не обращая внимания на то, как безжалостно режут лицо острые, словно микроскопические бритвы, льдинки. Кажется — бреду целую вечность. Не вижу конца, не вижу начала. Иду в бескрайность горизонта, в надежде, что и у бескрайности может быть конец. Пытаюсь растереть замёрзшие уши и понимаю, что не чувствую не только их, но и своих рук. Смотрю на пальцы — они синие и покрытые инеем. Убираю их с глаз, на которые начинают наворачиваться слёзы и тут же замерзающие на ветру. Становится всё хуже. Я устал, так устал…
Я снова падаю, но уже не предпринимаю попыток встать. Сон даст мне силы идти дальше. Надо только чуть-чуть отдохнуть, совсем чуть-чуть… Только заведу будильник. Всего часик… Пытаюсь тыкать в сенсор часов отмороженным пальцем — ничего не выходит. Экран не реагирует на промёрзшую, уже мёртвую плоть… Ну, не беда. Сам встану. Всего часик, всего часик… Я сворачиваюсь в клубочек и закрываю глаза. Ко мне начинает приходить тепло. Чувствую, как оно растекается по организму. Умом понимаю — это отмирают ткани. Но, чёрт возьми, как это приятно…
«Не спи — замёрзнешь!» — раздаётся громогласно над самым ухом и глаза резко распахиваются, словно повинуясь нещадному пружинному механизму. Пистолет падает на пол, а сам я подскакиваю на ящике от неожиданности.
— Твою мать! — невольно вырывается из моей часто вздымающейся и опадающей груди.
— Да, уж… — раздаётся в ушах.
Зрение пока не сфокусировалось и я вижу лишь расплывчатые очертания говорящего.
— Охранник из тебя — так себе, — усмехается голос.
Наконец глаза наводят резкость, и удивление граничит с восторгом.
— Батя, ты, что ли?
— Нет, блин, — усмехнулся Сан Саныч, — военсудпол!
— А как ты сюда попал? — вдруг потянуло сразу выяснить, где же оказалась брешь в нашей, так называемой, «системе безопасности».
— Сына, ты чего? — покрутил отец пальцем у виска.
— Я серьёзно? — почти взвизгиваю я.
— Так, это… — немного растерялся отец, — через дверь. Она не заперта была.
В эту секунду я понял, что мы лишь кучка жалких идиотов, которых этой ночью мог всех перерезать даже скудоумный однорукий и хромой на обе ноги мародёр-инвалид. Этот новый для нас мир забил первый гол в наши ворота. Нам очень повезло, что боковой арбитр по имени Судьба указал на то, что он был забит из офсайда…
Ещё вчера я думал, как вытащить отца из той трясины, в которой он, по своей своевольности, оказался. А теперь я сижу рядом с ним, посреди нежилой окраины, где, по россказням новостийщиков, чуть ли не опаснее, чем в зоне боевых действий и понимаю, что за эти 24 часа я умудрился вляпаться в ещё большее дерьмо, чем то, в которое влез Сан Саныч.
И, самое главное, я даже не жалею. Должен, но не жалею. У меня была неплохая, по нынешним временам, жизнь. Да, я не мог позволить себе лишнего. Не мог шиковать, есть хорошую пищу, ездить на хорошей машине, жить в большом доме или, хотя бы, квартире. Но ведь жил же! Ел, пил, ну, в принципе, и всё… Больше я ничего не делал. Всё было просто, как у всех на ферме, называемой цивилизованным обществом. Я мог быть, меня могло не быть — в мире ничего бы не поменялось. Но я был, я есть. Просто теперь, я есть в другом качестве. В таком же, как и мой отец, как мой лучший друг, как Лиза с её сыновьями, на долю которых выпало это всеобщее безумие. Чьё большее — наше или всего окружающего мира — неясно.
Я сижу и думаю о ветре. Пытаюсь понять природу его изменчивости. Ведь вчера мы все оказались такими похожими на него. Столько лет был бриз и вдруг смена направления, порыв и… И вот мы здесь — сидим с отцом на крыше, поджав под себя ноги, Сергей бродит у края, Суворины, несколькими этажами ниже, приводят наше временное убежище в приличный, насколько это возможно, вид. Сан Саныч что-то рассказывает, но я слишком занят мыслями о ветре и его слова практически не касаются моего сознания. Лишь некоторые фразы цепляются своими коготками за ускользающее внимание, но вскоре скатываются, словно вода с крыши, и падают в бездну подсознания, которое непременно вытолкнет их из себя в момент, когда это будет нужнее всего. У меня так всегда бывает. Так, например, в школе, в самых стрессовых ситуациях я вспоминал то, что и знать не мог. Потом, один знакомый объяснил это, но слишком заумно и путано, чтобы я, как следует, понял. Единственное, что я уяснил — это то, что наш мозг гораздо сложнее и умнее нас самих, как бы это парадоксально не звучало. А потому, иногда сам решает, когда нам следует помочь, а когда оставить хлопать глазами, в которых нет ровным счётом ни одной толковой мысли. У меня бывало и так и эдак, но, всё же, чаще мой мозг меня выручал.
