– Вы почему не на уроке? – спрашиваю я и тут же об этом жалею. Если спросить о чем-то итальянцев, те притворяются, что не говорят по-английски. И верно: одна из девочек растерянно разводит руками, но потом я отчетливо произношу:
Ее волосы были заплетены в длинные тонкие косы – женщины старшего возраста редко носят такую прическу. Щеки были такие бледные, что при ярком свете казались голубыми. Она подошла ко мне после моего выступления, пока другие родители угощались печеньем с глазурью и мини-брауни с фуршета. Пообещайте мне кое-что, сказала она. Я кивнула, наверно, устало – родители всегда преувеличивают степень моего влияния на процесс поступления в колледж, от меня не так уж много зависит. Пообещайте, что поможете ей отсюда выбраться, сказала она. Я, конечно, не могла ничего такого пообещать. Но она взяла меня за запястья и прижала мои руки к своему сердцу, и я не удержалась и сказала «да».
– С тобой все хорошо? – спрашиваю я.
– Да.
– Ты к мистеру Тейлору? – Я поглядываю на дверь кабинета Роба. Она открыта.
– Нет, нет, извините, я… просто стою.
Я легонько похлопываю ее по плечу, острому, как гребень, одна кость.
– Он не кусается.
– Ха, – отвечает она, и ее смех эхом разносится по коридору. – Да нет, все в порядке, правда. Спасибо. – Она сбегает вниз по лестнице, понурившись, как побитая собака, и мне становится не по себе. Тихоням сложно помогать. Они понимают школьную экономику внимания: если никогда никого ни о чем не просить, никто и не посмотрит в твою сторону.
Я захожу в кабинет и вижу, что Роб так развалился на стуле, что прогнулась пластиковая спинка.
– С каким тебе вкусом? – спрашивает он.
Я сажусь за парту и брызгаю ее антисептиком для рук, который ношу в кармане: мальчики-подростки чем только за партами не занимаются. В частности, на этой выцарапано: «геометрия – говно».
– Джейн хотела с тобой встретиться?
– Какая Джейн?
– Райдер.
Он резко выпрямляется, и стул бьется ножками об пол.
– Она не в моем классе. – Он ударяет кулаком по столу, пока один из ящиков не выдвигается.
– Она стояла за дверью. Как будто ждала там.
В его глазах вспыхивает тревога.
– Чего ждала?
– Не знаю. Я думала, тебя.
– Я не веду десятые классы, – он роется в ящике, по локоть засунув в него руку. – Ты же знаешь.
– Не ведешь?
– Нет. – Он наконец достает руку, зажав в ладони два вейпа. – Не беспокойся о чужих проблемах. Уверен, с ней все в порядке. Так с каким тебе вкусом?
Но проблемы Джейн мне не чужие. Я беспокоюсь о проблемах всех учеников. Я беспокоюсь о них, когда сижу за столом и ем принесенный из дома обед, мою руки в туалете и покупаю в автомате газировку. Они просят ничего не говорить родителям. Заставляют меня поклясться, что я не стану паниковать. Показывают страницы в блокноте с подсчетом калорий в каждом съеденном кусочке, зажившие шрамы под длинными рукавами, сообщения от парней, девушек, незнакомцев.
Но Робу не понять.
– А какие есть? – спрашиваю я.
– Безумное манго и ласковый мохито.
Я выбираю мохито. Он выдыхает дым с запахом тропических фруктов; я встаю и открываю окно, которое раньше не открывалось из-за забившейся в щели застывшей краски, пока мы не откупорили его ломом. Я поднимаю раму, и в класс врывается благоухающий жимолостью ветер.
На бордюре вдоль ученической парковки зацветают тюльпаны. Парнишка в футбольной форме срывает цветок и делает вид, что ест его, жует лепестки и смешит своих друзей. Подростки и их чувство юмора: есть ли в мире что-то более предсказуемое?