Роб так молодо выглядит, что его часто принимают за ученика. Он худощавый, высокий и чувствует себя неловко в своем теле, часто как будто запутывается в собственных руках и ногах. Голос нервно подрагивает, как у детей, которых в детстве ругали за то, что они говорят слишком тихо – громче, сынок! Думаю, ему нередко приходилось такое слышать. Хотя я почти ничего не знаю о его отце. Он редко о нем упоминает, а если упоминает, то почтительно-нейтральным тоном, свойственным мужчинам, которые смогли превратить страх перед отцом в нечто вроде восхищения.
– Как дела в тиндере? – На той неделе я помогла ему настроить профиль. Мы слиняли с дежурства в столовой и спрятались в чулане, где хранились материалы для изо. От меня требовался ценный женский взгляд.
– Я что-то очкую, – он пожевывает кончик вейпа. – Что, если кто-то из учениц меня увидит?
– А ты поставь минимальный возраст двадцать пять и выше. К тому же им-то зачем тиндер? Они и так могут трахаться друг с другом.
Он качает головой.
– У меня уже паранойя. А когда ты заведешь профиль?
Шансы найти интересную женщину в этих краях равны одновременному удару молнии и падению кометы прямо мне на голову.
– Не люблю приложения для знакомств. Чувствую себя платьем в корзине, которое ждет, купят его или нет.
Роб смеется, наклоняется и сплевывает в металлическое мусорное ведро. Остатки слюны тонкой нитью свисают с его губ. А не подружиться ли мне с кем-то еще, думаю я.
– Ну, если ты захочешь кого-то найти, тебе это будет нетрудно.
– В смысле? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что он имеет в виду.
– В смысле, что женщинам проще. Особенно женщинам, ••••••••. Вы добры друг к другу.
– А к тебе женщины не добры? – невольно вырывается у меня.
Он кособоко улыбается, и его губа цепляется за клык.
– Мои ровесницы – нет.
Я закатываю глаза. Робу нравится внимание школьниц: они подтверждают его значимость, в отличие от его ровесниц, как я уже успела понять.
– В наше время можно умереть от отравления свинцом? – спрашиваю я, решив сменить тему.
– Если много сидишь в подвале, то да, – он пытается затянуться, но маленькая лампочка на кончике вейпа мигает оранжевым.
– То есть мы можем.
– Да.
У меня еще осталась жидкость на пару затяжек, но я кладу вейп на стол.
– Пойду к себе. – Я слишком быстро выпрямляюсь, и в глазах темнеет, чернота подкрадывается со всех сторон, голова заполняется гелием. Я теряю равновесие; Роб подхватывает меня под спину.
– Тебе плохо? – спрашивает он.
Я моргаю, и зрение проясняется: я вижу заламинированные плакаты с геометрическими формулами, электрическую точилку для карандашей, доску со следами стертых уравнений.
Он по-прежнему придерживает меня за спину.
– Все нормально, – отвечаю я.
– Где вы пропадаете? – спрашивает миссис Джонсон, когда я возвращаюсь в кабинет. – У меня почта не открывается. Не помните мой новый пароль?
Я сажусь на стул и не обращаю на нее внимания. Обычно я не применяю эту тактику: сама не люблю, когда меня игнорируют, но, если я стану помогать ей всякий раз, она никогда не научится пользоваться почтой. Как говорится, дай человеку удочку, и он сможет себя прокормить.
– Лайла, – зовет она. – Лайла. Лайла! – Поразительно, насколько неблагозвучно может звучать собственное имя в чужих устах. Я соглашаюсь помочь ей лишь потому, что мне невыносимо это слышать.
–
–
Я отвечаю, что это мошенники.
– Не мошенники. Он предлагает обойтись без аванса.
Мне приходит новое письмо с темой «
– Вы меня вообще слушаете? – спрашивает миссис Джонсон.
– Нет.
Внезапно раздается треск: она ударяет каблуком по полу. Так громко, что я сначала решаю, что снова отвалилась потолочная панель.
– Думаете, нормально таким тоном разговаривать с начальством? – спрашивает она.