В подвал я уже не возвращаюсь. Я склоняюсь над блеклым тротуаром учительской парковки и после нескольких сухих рвотных позывов сажусь в машину и еду домой. Я ничего не чувствую, тело словно накачали лидокаином, но я знаю, что скоро тревога даст о себе знать, особенно если проверить баланс банковского счета и высчитать, сколько останется после оплаты аренды, медстраховки, выплат по кредитам, счетов за бензин, телефон, интернет, электричество, продукты, покупки пива, чтобы унять тревожность, крема от нервной крапивницы и лекарства от тревожности, если онлайн-аптеку, где мне в прошлый раз продали антидепрессанты, еще не прикрыли.
Я стараюсь глубоко дышать.
Я хорошо знаю дорогу и еду как на автомате. Отчасти это помогает успокоиться. Я живу в западной части города, самой далекой от моря. Район приличный: дом со свежим ремонтом, большая лужайка, и я не отвечаю ни за состояние дома, ни за лужайку. Снимаю комнату у хозяйки, Моны – нашла ее по объявлению в интернете, когда только переехала. Арендная плата смехотворно низкая, сначала я даже удивлялась, неужели бывает такая дешевая ипотека, а потом поняла, что дом не ипотечный. Есть же люди, у которых нет долгов. Редкий вид.
Сворачиваю на дорожку перед домом и пытаюсь понять, что сделал бы на моем месте нормальный человек. Наверно, зашел бы в дом, перекусил, выпил воды. Решаю проделать это точно в таком порядке. На крыльце замечаю, что входная дверь открыта: ветер распахнул, Мона опять забыла ее запереть. Она выросла в Нэшквиттене и говорит, что я зря волнуюсь, тут никому не придет в голову совершать преступления, потому что все друг друга знают. В Нэшквиттене ничего невозможно сделать тайком, успокаивает меня она.
Мона на работе, но я вижу, что перед уходом она достала почту. Перебираю толстые конверты, и это меня успокаивает. Призывы помочь больным детям, реклама дорогих форм для выпечки, предложение оформить кредитку с самыми низкими процентами. Буклеты и листовки тихо шуршат в моих пальцах. Нормальные люди именно столько и тратят на почту: семь минут.
Все ненужное отправляется в мусор. Я удовлетворенно выбрасываю письма в голубое ведро, иду на кухню и чувствую, что наступила на бумажку. Это оказывается смятый нераспечатанный конверт с названием университета в левом верхнем углу. Мона пытается поступить в аспирантуру, и ей никак не везет. Конверт маленький, тонкий и, скорее всего, содержит отказ. Может, написать ей, спросить, видела ли она его? Узнав плохую новость, она истерит, поэтому лучше пусть узнает на работе, чем дома, когда я рядом. Посылаю ей фото конверта.
На кухне пытаюсь не обращать внимания на грязную миску с присохшими кусками хлопьев на столе и нож, покрытый жирным белым налетом. Он уже несколько дней лежит в раковине. Я перестала убирать за Моной, потому что пытаюсь устанавливать границы. Правда, какие именно, пока не определила, но точно не собираюсь вести себя как ее мама.
Глянув на пакет с завядшим салатом и остатки еды в пластиковых контейнерах, решаю, что не хочу есть. Значит, надо выпить воды. Но сегодня пятница, значит, можно заменить воду пивом. Достаю из холодильника крафтовое пиво Моны в компенсацию за невымытую посуду: Мона вечно твердит, что у нас все общее, комплексует, что она единственный ребенок в семье.
Я делаю глоток, глядя в окно, и думаю, куда можно устроиться с моими навыками. Стекло все в пыльце, деревья цветут вовсю. Я умею слушать и могу разговорить любого: мне можно быть исповедником или оператором службы секса по телефону.
С бутылкой пива в руке выхожу на лужайку и иду в самый дальний ее уголок, где трава высокая, как камыши на краю болота. Жужжит телефон: Мона.
Через несколько часов приходит Мона. Она работает на рыбном рынке. Заморосил дождь, но летом мы натянули полотняный парус над крыльцом, подперев его двумя дрожащими палками, и он защищает от дождя. Я сижу на крыльце; раздвижные двери открыты, я слышу, как Мона топает в доме. Она не из тех, про кого говорят «легкая поступь».
– Иди сюда, выпьем, – зову я. Сама я пью уже третью бутылку.
Она подходит к двери и останавливается за москитной сеткой. На висках у нее светлый растрепавшийся пушок, рабочая футболка завязана узлом на талии; она поднесла ко рту мизинец и грызет ноготь. Мона избалована и немного взбалмошна; изящное личико с заостренными чертами напоминает лица французских актрис кино «новой волны». Не то чтобы мне нравилась Мона, но она – доступный ••••••••••, ведь она всегда рядом.
– Что празднуем? – спрашивает она, выходя на крыльцо.
Я сижу в полотняном шезлонге, который провисает подо мной так низко, что, когда я ерзаю, зад касается пола. Я смотрю наверх: Мона с такого ракурса кажется огромной, вдвое выше меня ростом.
– Мою свободу.
– О! Что случилось?
Я достаю теплую бутылку пива из упаковки под ногами и протягиваю ей. Она пьет, и ее горло подрагивает.