Я некрасивая? – спросила я. Ее голова свесилась с кровати, она держала камеру у груди, а я лежала на боку, свернувшись калачиком и повернувшись к ней спиной. Я не хотела видеть эти фотографии.
Конечно нет, ответила она. Ты не сможешь быть некрасивой, даже если постараешься.
Я уставилась на ковер, заваленный грязной одеждой: разными носками, мятыми рубашками, сваленными в кучу джинсами. Тогда в чем проблема? – спросила я.
Не знаю. Возможно, в освещении.
За несколько минут до этого Люси взобралась на комод и подняла камеру над головой; та оказалась прямо под потолком, в месте пересечения двух стен. Веди себя как обычно, сказала она. Можно подумать, я каждый день примеряю платья, украденные из шкафа матери, пока та еще не приехала и не упаковала свои вещи в картонные коробки. Я попросила Люси слезть и помочь мне застегнуть молнию, но она сказала, что не может. Притворись, что меня здесь нет, сказала она. Иначе ничего не получится.
Если выйдет плохо, можешь не использовать фотографии, сказала я.
Я обязательно их использую, ответила она. Подредактирую немного и будет норм.
Если хочешь, я могу помочь, сказала я и повернулась к ней лицом. Осенью я ходила на курсы по фотошопу.
Не надо. Хотя ее лицо было закрыто камерой, по голосу я поняла, что она поморщилась. Когда дело касалось ее творчества, она никогда меня не подпускала. То ли потому, что хотела, чтобы ее искусство принадлежало ей одной, то ли считала, что я все испорчу.
Я скатилась с кровати; она продолжала щелкать камерой, и в этот момент я почувствовала, что у меня безвозвратно что-то забрали. Наверно, Люси чувствовала то же самое, когда я отправила ей видео из автобуса и спросила:
Девушка Грэма с грохотом ставит тарелку на кофейный столик.
– И когда же придет твой парень? – спрашивает она Джейн. Та чуть не давится органической фрикаделькой.
– Скоро. – Она проверяет телефон. Уже почти восемь вечера, а мистер Тейлор должен был выехать из Бостона в два. Я молчу.
Мы съедаем все до последней крошки, потому что боимся, что иначе повара обидятся. Девушка Грэма встает и убирает посуду; она отказывается от помощи и подвязывает волосы полотняной салфеткой, что делает ее похожей на соблазнительную доярку. Я так объелась, что сползаю на пол и ложусь рядом с Грэмом; тот потирает живот, как делают беременные. Он ложится рядом, и, как только его голова касается пола, у меня в кармане жужжит телефон.
– Ой-ой-ой, – говорит он: мы оба знаем, что это папа. Я подношу телефон к уху, откашливаюсь и говорю «алло».
– Как дела? – спрашивает папа. Я слышу голоса его приятелей по гольфу; один, кажется мистер Браун, выкрикивает: «Привет, Соф!»
– Нормально. – Я оглядываюсь по сторонам и думаю, что бы соврать. – Джейн пришла на ночевку. Надеюсь, ты не против.
– Конечно нет. Я бы тоже не хотел ночевать в этом доме один. – Папе нравится Джейн, потому что она тихая: он считает, что тихони никогда не наделают глупостей. Если бы он знал.
– Ты когда завтра приедешь?
– Самолет прилетает в шесть; значит, около семи. Слушай, у вас правда минус десять? Я погоду смотрю.
Я, должно быть, побледнела; Грэм беззвучно шепчет: что? Что? Что? Я отмахиваюсь и сажусь.
– Да. Холод жуть. Не знаю точно, сколько там, мы на улицу не ходили.
– Надо кое-что сделать.
Грэм приподнимается на локте и пытается подслушать разговор, но я отворачиваюсь.
– Конечно. Что?
– Открой краны, чтобы трубы не замерзли, как прошлой зимой. Оставь везде тоненькую струйку теплой воды.
– Ладно, – отвечаю я. Щеки горят, будто их натерли перцовой мазью. – Сделаю.
– Спасибо, детка. Ну, иди к Джейн. Люблю тебя.
– И я тебя, – мой голос доносится будто со стороны. Он вешает трубку, а я бросаю телефон на пол. – У меня был странный голос? – спрашиваю я Грэма. – Мне так показалось.
– Да нет, нормальный. А что?
Мне не нужно больше притворяться, и я чувствую, как у меня начинается истерика.
– Он хочет, чтобы я открыла краны! – Меня прорывает, как те самые замерзшие трубы, которые в моем воображении уже текут. – Как я открою эти чертовы краны? Я же здесь! А краны там!
– Что? – откликается с дивана Джейн. – Что случилось?
Грэм смеется и хлопает меня по спине, будто ничего не произошло.
– Детка впервые вляпалась! Это надо обязательно отметить!
– Ничего смешного.
– Да ладно тебе, – он закатывает глаза и тычет меня в грудь, как ребенок. – Ничего не случится. Ты же папина любимица.
Он всегда так говорит, будто я нарочно добивалась отцовской любви, кричала «выбери меня! Выбери меня!» и целовала его ноги. Хотя на самом деле я просто пыталась облегчить его жизнь, в то время как Грэм ее осложнял. Я тоже была маленькой, когда она ушла. Намного младше него. И что с ним стало? Он уехал, как всегда мечтал, и теперь нас разделяет железная дорога, его подружка-модница и миллион незнакомых людей.
– Ты сам решил вести себя безрассудно, как она. Это твой выбор.
– Не говори о том, чего не помнишь, – отвечает Грэм; его голос похож на тихий рык или глухой рокот механизма.
– Зачем ты это делаешь? Зачем ведешь себя так, будто меня там не было?