Сначала женщины и дети полностью

Джейн встает с дивана, и я замечаю, что вода в кране перестает течь: девушка Грэма подходит к нам, опустив голову.

– Может, вы снаружи поговорите? – шепчет она. – Там вас никто не услышит.

Решаю, что Грэм сейчас сделает то же, что обычно, скажет: к черту это дерьмо, но он подходит к окну, ударяет ладонью по стеклу и поднимает раму. Вылезает на пожарную лестницу, оборачивается и смотрит на меня как на самую тупую дуру, которую встречал за двадцать три года жизни.

– Ты идешь или нет?

Я вылезаю на лестницу, и он с грохотом опускает окно.

– Да успокойся ты, – говорю я, – господи.

– Ненавижу, когда так говорят. – Он хватается за перила и смотрит вниз, на улицу. Дыхание вырывается изо рта колечками, как сигаретный дым. – Знаешь, что папа мне сказал, когда она ушла? Я плакал, а он сказал: «Да успокойся ты, успокойся. Это нормально». – Он поворачивается и смотрит на меня. – Но это было не нормально.

Проблема Грэма в том, что он слишком зациклен на себе. Он совершенно не способен взглянуть на мир глазами другого человека, расширить поле зрения.

– Папа просто хотел, чтобы тебе стало лучше. А что ты хотел услышать? Что она не вернется?

– Я хотел услышать правду. – Он садится на ржавые ступеньки, ведущие в квартиру наверху, и те дребезжат под его весом. – А тебе он что сказал?

Видимо, до сих пор мы соблюдали единственное негласное правило – не говорить о том вечере. Думаю, мы с самого начала по-разному толковали случившееся и знали, что сравнивать наши истории опасно.

– Ничего. Ничего он не сказал. – На противоположной стороне улицы спорит парочка; они эмоционально машут руками, как в немом кино. До меня доносится «козел». – Он был слишком занят тобой.

– Неправда.

– Правда. Железно.

– Тогда кто тебе сказал? Не мог же он просто промолчать.

– Мог. Вы были наверху, когда зазвонил телефон, тот, что стоял у нас на кухне. Я подошла и поговорила с ней. Она сказала: «Я тебя люблю, но больше так не могу. Прости». Она плакала. А потом повесила трубку. – Нам в лицо ударяет ледяной ветер, и лишь тогда до меня доходит, что мы вылезли на улицу в минус один без курток.

– Ты мне никогда не рассказывала, – говорит он.

– Ни тебе, ни папе. Он тогда спустился вниз, а я просто сказала: я все знаю.

– Сколько тебе было? Одиннадцать? – спрашивает Грэм.

– Девять, – отвечаю я. – Мне было девять. – Я пытаюсь улыбаться, и лицо будто трескается надвое.

С улицы доносятся крики бранящейся парочки, сирена скорой помощи, скрип и грохот открывающихся и захлопывающихся дверей.

– Мне здесь совсем не нравится, – говорю я после долгого молчания.

– Это видно.

– Люси говорила, что я полюблю Нью-Йорк.

Грэм вздыхает, у него изо рта вырывается клубочек белого пара. Он стучит рукой по колену, а другой показывает на грудь.

– Иди сюда, Воробушек.

Я иду к лестнице и сажусь ступенькой ниже, прислонившись спиной к его ногам. Он наклоняется и обнимает меня за плечи.

– Я тоже по ней скучаю, – говорит он.

Может, потому, что мы только что закончили ссориться, или потому, что мы больше не говорим по душам, а может, потому, что бог знает когда я увижу его в следующий раз, я не отвечаю честно. Будь я честна, я бы ответила, что все равно скучаю сильнее. Никто не скучает по ней так, как я, и никогда не будет.

– Она прочила тебе большое будущее, – произносит он, – и ты всего добьешься, я знаю.

Почему все думают, что смогут меня приободрить, если будут говорить ее устами?

– Она такого не говорила.

– Говорила. – Он убирает руку, и я чувствую, как он роется в кармане. Он вытягивает руку с телефоном и подносит к моим глазам экран. – Видишь?

Я не сразу догадываюсь, что передо мной; это похоже на одну из картин Люси. Множество голубых и серых текстовых облачков с подписанными именами. У меня чуть не выскакивают глаза, так быстро я скольжу взглядом по экрану и выхватываю обрывки фраз. Ахахах, колледж, живопись, ЛОЛ, блин, чего? неееет, Нью-Йорк, ОМГ и Соф.

Я смотрю сквозь решетку вниз, но вижу лишь другие решетки.

– Зачем ты с ней переписывался? – кажется, произношу я.

– Мы дружили, – отвечает он, и я жду, что он скажет, что это шутка, хитроумная попытка приободрить меня, как те дурацкие короткометражки про матерей и сыновей, которые он снимает вместо того, чтобы ходить к психотерапевту. – У нас было много общего.

У меня сохнет во рту.

– Вот только не говори, что вы оба – люди искусства. – Я чувствую, как он шевелит ногами за моей спиной. – Ты – не человек искусства.

– В отличие от тебя? – через секунду спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, – конечно нет. – Я встаю и кладу руки на перила. Я не могу на него смотреть. – Тебе пора повзрослеть.

– Она была права. Ты иногда ведешь себя как бессердечная сука. – Я слышу, как он открывает окно и с грохотом перелезает через подоконник.

– Ты не знаешь, какая я, – кричу я вслед, и, хотя я одна на лестнице, кажется, будто я разговариваю с ней.