– Или что-то покрепче? – добавляет она и подмигивает. Мне это не нравится, и я отвожу взгляд, чтобы она это почувствовала.
– Просто воды, – отвечаю я прежде, чем Джейн вмешается и попросит налить ей чистого спирта или другого пойла со злосчастной тележки.
– Можно позвонить? – спрашивает Джейн.
Девушка машет рукой в сторону открытого окна, ведущего на пожарную лестницу.
– Пожалуйста, – говорит она.
Джейн вылезает через окно, а я кручусь на табуретке и поворачиваюсь лицом к нише в стене возле кухни. Там стоит маленький диванчик цвета васаби; девушка подсаживается к Грэму и гладит его руку, будто та обита бархатом.
– Ну что, Соф, – она стряхивает его руку и наклоняется ко мне. Какая бесцеремонность, думаю я, так укорачивать мое имя. – Куда собираешься в колледж? – Она выжидающе поднимает брови, будто шутит о чем-то понятном только нам обеим. Это выглядит ужасно. – Может, в Нью-Йорк?
– Не спрашивай ее про колледж, – стонет Грэм. – Старшеклассникам совсем не хочется об этом говорить.
Но от ее вопроса у меня сжимается нутро, ведь я конкретно затянула с подготовкой. Я никак не допишу эссе, а первое заявление нужно отправлять уже в следующем месяце. С прошлой весны осталось одно недоделанное эссе, но даже мисс Лайла считает его дерьмом, иначе не стала бы недвусмысленно намекать, чтобы я «зашла с другого угла». Проблема в том, что она не дает совета, с какого именно угла зайти, особенно учитывая, что я обиделась, когда она предложила написать про маму. Зря я тогда папе рассказала, он всегда поднимает кипиш, когда речь заходит о маме. На прошлой неделе я предложила описать свой путь от ненависти к майонезу до толерантности к нему, но мисс Лайла уже даже не смеялась.
Джейн влезает в окно; щеки раскраснелись, как яблочки, и я догадываюсь, что холод здесь ни при чем.
– Он едет, – выпаливает она и так волнуется, что даже не может говорить шепотом.
– О-о-о, – подружка Грэма на диване оживляется. – Кто «он»?
Джейн садится на табурет и складывает ладони домиком у лица, пряча улыбку.
– У Джейн есть парень, – дразнит Грэм. – А у тебя, Воробушек?
– Нет, – резко отвечаю я. Глупый вопрос. Когда я должна была думать о парнях? До или после похорон лучшей подруги?
Должно быть, Грэм по голосу понимает, что ляпнул что-то не то, и снова переводит разговор на Джейн.
– Он из Нью-Йорка? – спрашивает он. – Как познакомились?
Я поворачиваюсь к ней. Мне очень любопытно, что она ответит.
– Он наш земляк, – осторожно произносит она. – Познакомились в школе. Он приедет на автобусе.
– Ого, здорово. Надо устроить праздничный ужин, – щебечет подружка Грэма. – Отметим новое начало! – Она хлопает в ладоши, радуясь своему же предложению, а Грэм оттягивает ее волосы назад и целует ее за ухом. Я подхожу к открытому окну, откуда в квартиру задувает холодный влажный сквозняк. У меня нет ощущения, что это новое начало: мне кажется, что это конец. Я смотрю на Джейн – чувствует ли она то же самое? Но она смотрится в экран смартфона, как в зеркало. Как она не понимает? Он не приедет. Он и не собирался.
Обеденного стола в квартире нет, поэтому мы ужинаем на диване, сбившись в кучку, а Грэм с девушкой сидят, прижавшись друг к другу на полу: она говорит, что сидеть на твердом лучше для пищеварения. А я думаю, что папа бы взбесился, увидев все это: ни нормального стола, ни салфеток, – и понимаю, почему мы никогда сюда не приезжали. Да мне плевать, что он думает, говорил Грэм сто раз и даже больше. Пытаться угодить родителям – себя не уважать.
Грэм с девушкой кормят нас разными видами домашней пасты. Они три часа готовили их вручную, орали друг на друга, чтобы один вскипятил воду, а другой посыпал стол мукой, а потом мирились и целовались с языком у раковины. Грэм никогда не любил публичных проявлений привязанности, но он, наверно, не считает свою квартиру общественным местом. Я спросила, нужна ли ему помощь, а он заскрежетал зубами и ответил, что я лучше всего помогу, если просто постараюсь хорошо провести время.
Подружка Грэма берет откуда-то медные подсвечники и зажигает две высокие голубые свечи радужной зажигалкой, которая спрятана у нее в носке. Грэм достает стоящую на холодильнике бутылку красного вина и разливает его в четыре кофейные кружки. «Свобода, равенство, братство!» – кричит он вместо тоста, и я знаю, что Джейн такое понравится. Краем глаза поглядываю на нее, глотая вино, и вижу, что от улыбки у нее аж глаза сузились.
Половина тарелок в посудомойке, и нам с Джейн приходится есть из одной тарелки в форме петуха. Мы садимся по-турецки и кладем тарелку поверх соприкасающихся коленей, стараясь не шевелиться, когда тянемся за хлебом, салатом и добавкой вина. Все очень вкусное, но не такое вкусное, как я ожидала. Реальная жизнь всегда оказывается хуже, чем картины из моего воображения, часто повторяла Люси.
Она сказала это, когда фотографировала меня для своего портфолио. Мы лежали на кровати в моей комнате. Она щелкала «Кэноном», глядя на меня через видоискатель.