Я захожу и тут же включаю все краны; ни в одном не замерзла вода, и впервые за восемь лет я возношу хвалу Господу. Потом устраиваю все так, будто я не уезжала: хожу по двору и оставляю следы на снегу, ставлю в посудомойку две миски и три тарелки, вешаю полотенце на полотенцесушитель в ванной.
Наступает вечер, и папа аккуратно подъезжает к дому, остерегаясь гололеда. Мама так гоняла по нашей улице, что соседи однажды просунули нам под дверь записку, где было сказано, что она «представляет опасность для проживающих на Элм-стрит». Через год установили лежачие полицейские, и мама чертыхалась, когда мы на них подпрыгивали: ей ни разу не пришло в голову снизить скорость. У-ху-у! – кричала Люси, когда ездила с нами, а мама поворачивалась ко мне и говорила: мне нравится эта девчонка.
Через три недели после смерти Люси мама мне позвонила. После того как она нас бросила, она присылала открытки на праздники и всегда подписывала их одинаково: надеюсь, мы скоро сможем поговорить. Но я никогда не отвечала. Она думала, что у меня есть на этот счет моральное предубеждение, что я не захочу говорить с ней из-за измены, из-за того, что она лгала и оставила нас. И действительно, мораль была на моей стороне. Но я не поэтому не хотела с ней говорить, а потому, что считала ее малодушной. Она так долго боялась заявить о своих потребностях, так долго тянула и ждала, что в конце концов отчаялась. Тогда ей пришлось всех нас обидеть, чтобы наконец получить желаемое.
Она позвонила мне на мобильный. Я сидела на кухне и делала алгебру. Папа еще не пришел, я открыла окна нараспашку, чтобы в дом проникал запах цветущей жимолости. Я слышала, что случилось, сказала она. Я ничего не ответила. Наверно, Грэм ей рассказал.
Потом она добавила: может, ты ко мне приедешь? У тебя будет своя комната. Почти лето.
Она живет в Калифорнии, в городе Сан-Луис-Обиспо, о котором я ничего не знаю. Грэм ездил к ней в прошлом году, и ему понравилось, а как же еще. Ее парень – профессор колледжа, Грэм думает, они скоро обручатся.
Ты же знаешь, что не сделала ничего плохого, дорогая? – сказала она.
Естественно, я не сделала ничего плохого. Тем вечером я вообще была в Коннектикуте на дне рождения кузины; ей исполнялось двенадцать лет. Наутро я проснулась на диване рядом с горой нераспечатанных подарков; телефон валялся на полу возле грязной бумажной тарелки с застывшим кремом от торта, и на нем было девять пропущенных звонков и три голосовых.
Я чуть не повесила трубку, и она, наверно, почувствовала, что я хочу это сделать, потому что выпалила: подожди! Я просто хотела сказать, что люблю тебя.
Ладно, ответила я.
И это все?
И это все.
Люси считала, что я слишком с ней жестока. Ты же понимаешь, что мама одна и на всю жизнь? – спросила она в вечер, когда мне исполнилось пятнадцать. Мать тогда пыталась дозвониться, но я переключила ее на голосовую почту. Мы взяли велики и поехали на пляж, утерли пот со лба и побежали купаться, на ходу срывая шорты и майки. Если просто с ней не разговаривать, она не исчезнет, сказала она, когда песчаное дно резко ушло вниз и вода дошла нам до груди. Я нырнула, чтобы не отвечать. Люси казалось, что она понимает мир лучше других. На самом деле, она многого вообще не понимала.
Дверь гаража со скрипом открывается, и вскоре папа заходит в коридор и отряхивает снег с ботинок, стуча ими по дверному косяку. Я беру у него куртку и вешаю в шкаф, разглаживаю воротник, чтобы тот не помялся.
– А что с машиной? – спрашивает он. Я поправляю коробку с содой на полке шкафа: сода впитывает влагу от сырых зимних курток. – Она вся заледенела. Забыла ее на улице, что ли? – Я слушаю знакомые звуки: вот он стучит подошвами о резиновый коврик возле полки для обуви; вот стягивает носки, и те цепляются за его пятки. – София? Ты слышишь? – Я молчу. – София? – повторяет он. – Соф?
Я закрываю шкаф и оборачиваюсь.
– Я ездила в Нью-Йорк повидаться с Грэмом.
Он замирает, наклонившись к ноге и держа в руке один носок. – Что?
– Не волнуйся, я усвоила урок, это была ошибка.
Он медленно выпрямляется и смотрит на меня, как на дикого зверя, который вот-вот набросится.
– Даже не знаю, что сказать.
– А ты не против, если я позвоню маме? – спрашиваю я.
Он подходит ко мне и берет мое лицо в ладони. Его пальцы опухли от резкой смены температур.
– Все хорошо?
– Все будет хорошо, – киваю я.