— Доктор, мой сын лежит неподвижный, он отказывается от пищи. Он умрет, если вы не окажете ему помощь. Я прошу вас, поедемте быстрее, или он погибнет. Ради него, ради нас. — Он снова всхлипнул.
Я тут же вызвал инспектора, врача из городской детской больницы, и мы вместе с Николаем Петровичем поехали к нему домой.
Трудно описать тот беспорядок, который царил в его квартире. Окна были завешаны шторами и старыми одеялами, через которые солнечный свет почти не проникал. В комнате стоял полумрак, было очень душно. На полу разбросаны половики, пальто, ватные одеяла и матрацы. Все это, как нам пояснила мать Никиты — Ольга Александровна, — было сделано, чтобы ничто не беспокоило мальчика.
В дальнем углу на диване, укрытый поверх одеяла женской дохой, лежал ребенок. Было темно, и мы не смогли разглядеть его лицо. Вот почему, прежде чем приступить к осмотру больного, нам пришлось доказывать родителям, что необходимо снять занавеси с окон и убрать вещи с пола. Только после того, как детский врач Смирнова заявила, что в таких условиях она отказывается работать, наша просьба была выполнена.
Мы подошли и присели около постели больного. Мальчик лет пяти-шести лежал лицом к стене. На наши вопросы он не отвечал. Когда Лидия Семеновна — врач-педиатр — положила его на спину, Никита открыл глаза, безучастно посмотрел на нас и снова отвернулся.
Лицо мальчика бледное, с каким-то желтовато-землистым оттенком. На нем явно выделяются скулы. Глаза не имеют того своеобразного блеска, какой бывает обычно у детей. Они печальны и сосредоточены. Тело очень худое. На бледных руках хорошо видны поверхностные сосуды, вены и артерии.
Во время обследования одна за другой отвергались предполагаемые причины заболевания. К сожалению, нам никак не удалось вступить в разговор с Никитой: мальчик не отвечал ни на один наш вопрос.
Шел уже третий час, как целая группа врачей находилась в квартире больного, а причина заболевания все еще не была найдена. Собравшись на кухне, мы обсуждали, как поступить дальше. Детский врач настаивал на том, чтобы увезти мальчика в больницу. Я же, опасаясь, что перевозка ухудшит и без того тяжелое состояние ребенка, считал, что лучше оставить больного еще на несколько дней дома и попросить участкового детского врача и сестру ежедневно навещать его. Антон Алексеевич пока молчал. Мы трижды обращались к нему с просьбой высказать свое мнение, прежде чем он ответил на заданный ему вопрос.
— Дмитрий Константинович, — сказал он, обращаясь ко мне, — разрешите мне одному побыть с мальчиком. Есть у меня одна задумка, может, она даст результаты.
— Пожалуйста, — сказал я. — Только почему вы хотите это сделать без нас?
— Для моего опыта нужно, чтобы мальчик не отвлекался.
— Хорошо, идите, — сказал я инспектору.
Мне как никому больше было известно, что если Антон Алексеевич что-то задумал, то не стоит ему мешать.
Прошло, наверное, около часа, как ушел Антон Алексеевич к Никите. Лидия Семеновна не выдержала и слегка приоткрыла дверь кухни. До нас донесся спокойный голос Константинова, задававшего мальчику вопросы: «Пойдешь ли ты на каток?», «Любишь ли ты конфеты?», «Любишь ли ты собачку?» и т. д. Ребенок не произнес ни единого слова.
— Что это с ним? — спросила меня Смирнова.
— Лидия Семеновна, подслушивать нехорошо. Закройте дверь, — ответил я ей спокойно. — Это что у вас — профессиональное?
— Что значит профессиональное? — недоуменно спросила Лидия Семеновна.
— Ну, как же! Общеизвестно: с кем поведешься, от того и наберешься. Говорят, что психиатры иногда имеют свои причуды, а педиатры готовы с детьми в классики играть и подслушивать, о чем говорят взрослые.
— Вы все шутите, а меня в стационаре ждут дети.
— Скоро освободимся. Успеете к своим больным.
— А может, нам все же сходить и посмотреть, что там колдует ваш инспектор?
— Да нет, не стоит. Подождем здесь…
Не успел я договорить, как дверь открылась и Антон Алексеевич зашел на кухню. По его повеселевшему лицу я понял, что эксперимент дал результаты.
— Николай Петрович и Ольга Александровна, — обратился он к родителям Никиты, — а теперь вы нам расскажите, что же это была за собака, которую вы не то потеряли, не то выбросили из дома, где и как с ней встретился Никита?
Все мы удивленно посмотрели на инспектора.
— Так значит… Никита, сыночек… Дорогой мой, он снова заговорил… значит, ему лучше, — запричитала мать.
— Подождите, Ольга Александровна, Никита ничего не сказал мне. Он вообще пока не говорит.
Родители опешили.
— Но постойте, — спросила мать Никиты, — откуда же вы узнали про собаку? Она действительно была! Вы что, кудесник какой, что ли?
— Да нет, кудесником меня не назовешь, но я могу вам сказать, что зовут ее Шарик, что она маленькая и скорей всего беспризорная.
Эти слова удивили всех нас. Николай Петрович, отец Никиты, отошел в сторону и стал внимательно разглядывать Константинова.
— Это я вам рассказал? — растерянно спросил он его.
— Нет, это я узнал от Никиты.
— Но как же, если он вам не сказал ни слова? По глазам, что ли?
