Никаких данных за бешенство нам выявить не удалось. На теле мальчика не было ни одной ранки, через которую вирус мог проникнуть в организм. Если при бешенстве больной, как правило, возбужден, то в данном случае его состояние было угнетенным. Даже когда были сняты занавески с окна и открыта форточка, мы не увидели общих судорог, которые часто наблюдаются у больных под действием потоков воздуха в связи с непрерывно нарастающей рефлекторной возбудимостью.
Нам трудно было проверить речь ребенка, которая при бешенстве, начиная со второго-третьего дня болезни, бывает отрывистой и бессвязной. Никита не отвечал на наши вопросы. Однако мы не видели ни обильного выделения слюны, ни проявления бреда или агрессивных действий, ни параплегии, парезов или параличей нижних конечностей, а также спазмов глотательной мускулатуры и водобоязни, то есть того, что чаще всего наблюдается при различных стадиях бешенства. Все это обрадовало нас, так как если бы эти симптомы проявились, состояние здоровья ребенка можно было считать безнадежным.
Однако и отказываться от диагноза данного заболевания полностью было нельзя: в отдельных случаях инкубационный период, то есть когда болезнь протекает в сравнительно скрытой форме, затягивается до двух месяцев, а то и на полгода. Окончательный ответ можно получить только тогда, когда мы сможем найти и обследовать собаку. Хотя по ее поведению вряд ли можно было предполагать, что она бешеная.
— А если это так и собака здоровая, — закончил Антон Алексеевич, — то мальчик находится в тяжелой стадии психического угнетения, вызванного потерей собаки. Вероятно, за столь короткое время, когда Никита оставался один, он привязался к своему маленькому четвероногому другу. Оттолкнув собаку, столь грубо прогнав ее, вы нанесли этим его и без того ослабевшему организму огромную психическую травму, перенести которую он оказался не в силах. Это и подорвало его здоровье.
— В общем, — сказал я, обращаясь к родителям, — надо искать Шарика, который фактически спас жизнь вашему сыну. Не будь его, он бы замерз на холоде. Без собаки мы не сможем еще в течение какого-то срока ни отвергнуть диагноз бешенства, ни восстановить здоровье вашему сыну, если это только психическая травма.
Когда, через несколько месяцев Антон Алексеевич пригласил меня посмотреть Никиту и мы пришли к нему домой, в ответ на наш стук раздался звонкий собачий лай. Открыв дверь, мы увидели в прихожей мальчика с веселыми озорными глазами, который держал за ошейник лохматого коричневого пса — того самого Шарика, который доставил нам столько хлопот. Во время нашего разговора с родителями Никиты новый член семьи лежал в углу и, положив крупную голову на лапы, внимательно следил за нами своими умными глазами, слегка помахивая хвостом, как будто понимая, что речь идет именно о нем.
— Ну, а все-таки, Антон Алексеевич, — спрашивает Николай Петрович, — как вы тогда смогли узнать, что причиной болезни была собака? Это больше всего нас тогда удивило.
— Расскажите, пожалуйста, — говорит Ольга Александровна, присоединяясь к просьбе мужа. — Ведь если бы вы не установили это каким-то таинственным способом, кто знает, что было бы с нашим Никиткой.
— Да ничего тут таинственного и нет. Взвешивая все данные о состоянии здоровья мальчика, я пришел к выводу, что мы имеем дело с психической травмой, что Никита чем-то угнетен. Если бы вы нам или другим врачам рассказали, что произошло с вашим сыном, то поставить правильный диагноз не представляло бы трудности.
— Вы нас простите, но мы как-то не придали этому значения.
— К сожалению, мелочи, на которые люди не всегда обращают внимание, в медицине нередко играют большую роль, — продолжал Константинов. — И я тогда решил во что бы то ни стало поговорить с вашим сыном. Так как он не разговаривал со мной, ответы на заданные вопросы я получил от него не прямо, а опосредованно.
— Не совсем понятно, как это опосредованно, — спросил Николай Петрович. — Вы что же, его мысли читали?
— Почти что так!
— Ну и чудеса!
— Да что вы, никаких в общем-то чудес и не было. Известно ли вам, что наше сердце откликается на все события в нашей жизни?
— Ну, как не известно: стоит только поспорить с кем-нибудь, так потом за сердце держишься. Покуришь или выпьешь даже чаю больше, чем обычно, — тот же результат. Но мне кажется, вы тогда сами-то Никиту и не слушали. Это делал до вас врач-педиатр.
— А ведь для того, чтобы установить, как бьется сердце, достаточно прижать пальцем одну из артерий. Древние врачи, например, в Китае, различали десятки видов пульса, малейшие отклонения от нормального биения сердца фиксировались ими на ощупь.
— Ну и что же? — теперь уже спросила мать Никиты.
