— Ваша правда. Силантий-то Петрович беспокойной судьбы человеком был. Да, и травили его здесь богомолки… Может, у этих зеленых стен и искал он покоя. Опять-таки зелень — это цвет природы: трава, кусты — они ведь зеленые. Не раз старик говорил: «Сроднился я с ними за годы войны».
— Ну, не будем вас больше утомлять, Вера Васильевна. Отдыхайте, а мы с сыном вашим пойдем побеседуем.
— Вы закусите хоть с дороги-то.
— Обязательно, Вера Васильевна, — сказал Антон Алексеевич, закрывая за нами дверь.
Петр Петрович торопливо подошел к нам и спросил:
— Ну, что с мамой?
— Пока ничего не можем сказать. Нам надо где-то обменяться мнениями.
— А вы пройдите в мою комнату, — предложил Селезнев.
Подождав, когда дверь закроется, Антон Алексеевич обратился ко мне:
— Как я понял, мы с вами обратили внимание на одно и то же — зеленые старые обои в этой комнате. Не так ли?
— Подождите, Антон Алексеевич, вы мне сначала расскажите, что удалось выявить при обследовании больной.
— Пока немного. У больной явные воспалительные изменения со стороны слизистых носа и верхних дыхательных путей, имеются даже струпья.
— Об этом я догадывался, наблюдая у нее насморк и хрипоту. Что еще?
— Объективно — небольшие явления, указывающие на полиневрит, повышенная потливость рук и ног, значительная слабость в конечностях и некоторая атрофия мышц.
— Вы правы. Ведь она еще не старая женщина, а с каким трудом села на постели!
— Такие изменения могут вызывать отравления. Но чем?
— А хотите, я отвечу на ваш вопрос?
— Сделайте милость.
— Посмотрите на данные этого анализа. — Я протянул Антону Алексеевичу листок из лаборатории, в котором было указано, что «в направленном на анализ материале обнаружен в мельчайшей дозе мышьяк».
— Что это такое? Откуда это у вас? — спросил Антон Алексеевич таким тоном, как будто я ему показал что-то необыкновенное.
— А вы помните, я по линии судебной медицины волосы на анализ направлял? Этот ответ я получил перед нашим отъездом сюда.
— И вы от меня это скрыли?
— Позвольте, Антон Алексеевич, в нашем деле нет ничего более скверного, как подходить к больному с предвзятым решением. Оно заслоняет объективные факты, и вольно или невольно начнешь все то, что увидишь и услышишь, подгонять под избранное предположение. Ну, а если оно неправильно? Ведь я не случайно устранился от обследования больной и предоставил это вам, так как моя мысль работала только в одну сторону: чем вызвано отравление.
— Вы правы. Теперь и для меня ясно, что те явления, которые я увидел при обследовании больной, жалобы последней обусловлены отравлением мышьяком. Однако это только начальные симптомы, и поэтому по ним трудно прийти к определенному выводу. И как вы догадались на анализ волосы направить? Молодец!
— Первый раз слышу, чтобы подчиненный от души хвалил руководителя, — пошутил я.
— Но все-таки откуда мышьяк? Обои?!
— Вот именно… обои! Мне кажется, что покрыты они парижской, или, как ее еще называют, мышьяковистой зеленью. И покрыты с избытком. Во многих местах она даже осыпалась. Что же — будем лечить!
С большим трудом нам удалось убедить Селезневых, что рок тяготел только над теми, кто жил в этой комнате, и убрать зеленые обои.
Успешное излечение Веры Васильевны показало, что нами была выявлена истинная причина недуга.
Вместе с тем надо отдать должное изобретательности руководителей местной секты, которые довольно тонко и умело использовали недуг, тяготевший над семьей Селезневых, в своих корыстных целях, распространяли религиозные верования среди населения. В дальнейшем мне не раз приходилось убеждаться, что там, где антирелигиозная пропаганда и, в частности, медицинское обслуживание не на должном уровне, для суеверий и предрассудков создается очень хорошая почва.
Это было вскоре после дня Восьмого марта.
Однажды утром позвонил дежурный и сказал, что ко мне пришел посетитель и убедительно просит немедленно принять его по неотложному вопросу.
Вскоре вошел запыхавшийся грузный мужчина лет 35—40 в расстегнутом пальто и каракулевой шапке-ушанке. Глаза его были воспалены, глазницы несколько запали и имели темный оттенок. Он хотел что-то мне сказать, но тут же закашлялся.
Я встал из-за стола, пододвинул посетителю стул и попросил его сесть.
— Отдохните немного, и я вас выслушаю.
— Доктор… Какой отдых…
Его слова снова были прерваны кашлем.
— Может быть, вы снимете пальто и повесите его на вешалку? У нас довольно тепло, — сказал я мужчине, стараясь придать своему голосу как можно более спокойный и приветливый тон.
— Простите меня, пожалуйста, за мое вторжение. Я понимаю, это нехорошо… Но мой сын… Поймите, мой единственный Никита, — заговорил мужчина и зарыдал, как ребенок, утирая слезы зажатой в руке шапкой.
— Успокойтесь. Скажите, как вас зовут, — выйдя из-за стола и подойдя к посетителю, сказал я, легонько положив руку ему на плечо.
— Николай Петрович!
— Николай Петрович, успокойтесь и расскажите, в чем дело.
— Простите меня, пожалуйста, это нервы. Разрешите водички…
Выпив стакан воды, Николай Петрович снял пальто и сел.
