Грибановская «Волга» вырулила на привокзальную площадь аэропорта, и администратор концертов, поджидавший нас в порту, забрал мои вещи и паспорт, чтобы зарегистрироваться. Саша выкурил еще одну сигарету и начал со мной прощаться.
– А ты не беспокойся про вторую половинку, постараюсь не наступать на старые грабли, я теперь ученый, – сказал он, обнимая меня.
– Да я что? Это твоя судьба. Если бы не было Вики, может, я бы тебя сейчас искал в какой-нибудь психушке.
– Вот видишь? Я же говорю – половинка.
– Саш, извини, а ты ее сильно любишь?
– А я по-другому не умею…
И у Саши с Викой родилась дочь. Малышку назвали Любовью. Любовью, которая помогла Грибанову вернуться в жизнь и снова себя почувствовать нужным. А я продолжал с большим удовольствием ездить в Ростов, так как у меня появился там новый друг – Юрий Петрович Ремесник, мой замечательный соавтор, обитавший по соседству в граде Азов. И я, чтобы не разрываться между ними, познакомил их. Мы на грибановской «Волге» забрали Юрия Петровича из Азова в Ростов и провели замечательное время у меня на концерте и в гостинице, в квартире Грибанова и на левом берегу Дона. Глядя на грибановскую Любашку, Петрович придумал четверостишье, которое мы хотели превратить в песню. А пока Вика, быстро схватив придуманный мной мотивчик, распевала его как колыбельную.
И это повторялось много раз, пока малышка не засыпала. С появлением Петровича в доме Грибанова наши посиделки, а мы их попробовали восстановить, превратились в музыкально-поэтические вечера, на которых «грибановке», пиву и ракам уделялось значительно меньшее внимание. Я к тому времени стал very important персоной, мой «административный ресурс» увеличился, и теперь я иногда брал своих друзей на какие-то рыбалки и шашлыки, на съемки и корпоративы.
Дома у Саши, судя по всему, наладилось, и его вторая «вторая половинка» сделала все, чтобы жизнь молодой семьи была беспроблемной. Но, к сожалению, революция, произошедшая в нашей стране, погребла под своими обломками не только «социалистический способ хозяйствования». Спорт, наука, культура задыхались в стремлении выжить. Рынок, который должен был стихийно «настроить» нашу страну на оптимальный режим жизни, в итоге утопил практически все, что составляло основы нашего прежнего существования. На поверхности плавали пена, мусор, пустые бутылки и пустые же идеи и много еще чего малоаппетитного. Наука была практически уничтожена, и Грибанов, подающий надежды руководитель проекта, ученый, на которого равняются… Короче, Саша сидел без работы, вернее, работа была, но денег никто не платил. Результаты своего труда продать «на рынке» было невозможно.
– Слава, что делать? Я в отчаянии… Денег нет, бессмысленно ходить на службу. Живем за счет Викиных родственников, которые что-то присылают из села.
И я, будучи на прямом эфире ростовского радио, рассказал одному из редакторов, определявших идеологию и пути развития радиостанции, о Грибанове. Рассказал о механическом пианино и рок-н-ролле, о Сашиных энциклопедических знаниях. И мы придумали, что Саша мог бы делать программу о рок-н-ролле, а еще о русских, которых мы потеряли. О русских, уехавших из страны и ставших заметным явлением в развитии цивилизации. Вспомнили Зворыкина, Сикорского, Стравинского и Шаляпина. И я получил «добро» на знакомство Саши с редактором радио. Грибанов оживился и сказал, что он подобных идей набросает тысячу. Придумали название: «Записки старого механического пианино».
Я в очередной раз улетел в Москву. В аэропорту меня провожали Грибанов и Ремесник. Было ощущение, что все срастется.
Однажды поздней осенью 97-го позвонил Грибанов.
– Слава, привет. Хочу тебе похвастаться. Я в «Шереметьево». Лечу в Монреаль.
– Что, пригласили за «Монреаль Канадиенс» клюшкой помахать?
– Да, нет… Лечу к отцу. Он плох и хочет меня видеть…
– А что, проблемы с документами были?
– Нет, все как по маслу… Правда, пришлось побегать чутка.
– А чего не звонил?
– Боялся сглазить. А сейчас уже можно, билеты и паспорт на руках.
– Ты один летишь?
– Пока один… Осмотрюсь, а там видно будет.
– А как Вика, Люба?
– Вика рада, что в нашем болоте что-то произошло.
– Волнуешься?
– А ты как думаешь? Конечно. Первый раз загранка, и сразу к отцу. Два в одном.
– Ну что, Саша, доброго пути тебе, – сказал я на прощанье Грибанову, услышал в трубке отбой и отключился.
Я прикинул: если в 41-м, когда родился Саша, его отцу было примерно двадцать пять лет, то в 97-м ему уже за восемьдесят. Если учесть уровень их медицины и хорошую экологию, то неудивительно, что я видел там у них очень крепких стариков. Как сказались на его здоровье война и плен? Вот вопрос. Вернется, расскажет… Как он сказал? «Осмотрюсь, а там видно будет». Дай бог тебе, Александр Григорьевич…
