Через отражение в зеркале, я наблюдала, как Миша, сидящий позади меня на маленьком стуле (это выглядело даже комично, и в другой раз я бы запечатлела своего мужчину в таком вот положении и долго бы еще подтрунивала над ним, выслушивая ответные подколки), прикрепляет бороду, расправляет ее, потом берется за парик с седыми и неправдоподобно кудрявыми волосами, глядя на него практически с ужасом. В такой «амуниции» и состоянии, одетый в модную серую сорочку со стальным отливом и черные брюки, он казался яркой иллюстрацией нелепости и абсурда. Я улыбнулась.
Организаторы устроили нам гримерку в игровой комнате, залитой зимним блеклым солнцем, и сейчас мы находились в настоящем детском раю среди множества полок с игрушками и конструкторами, в окружении низеньких столов, стульчиков, больших мягких кубов и цилиндров. Здесь даже имелись деревянная горка, приставленная к шведской стенке, и бассейн с пластиковыми шариками.
А еще здесь было очень жарко, и мы решили в костюмы облачиться непосредственно перед выходом «на сцену».
За дверями, предусмотрительно запертыми на ключ (то и дело малышня дергала их, пытаясь прорваться, видимо, для игры), царил хаос, шум, гвалт. Это отвлекало и заставляло волноваться еще сильнее. Всего на елку должны были прийти пятнадцать малышей, но в тот момент, когда я последний раз выходила в коридор, примыкавший к ресепшн, мне показалось, что их раза в два больше. А ведь наверняка не все еще тогда появились…
Господи боже, не дай мне с позором провалиться! Пусть все пройдет гладко!
— Все пройдет отлично, не дрожи, — спокойно произнес Миша, наверное, уже в двадцатый раз за этот час. Поймал в зеркале мой взгляд.
— Случиться может все. От ошибок и провала никто не застрахован, — указала, отворачивая зеркало.
— Никто. Но у нас все будет отлично.
— Спасибо, ясновидящий.
— Вернешь в двойном размере. С процентами за эгоизм, кстати. Для меня сегодня тоже дебют, но я так и не услышал, что со всем справлюсь, а ты будешь рядом, — ядовито усмехнулся Воронов.
— Ты-то точно справишься, не сомневаюсь, — с налетом легкой зависти пробормотала я. — Твоей железобетонной уверенностью камни дробить можно.
— Да, а еще сваи забивать, — напомнил Миша мою собственную шутку. Я вздохнула.
Убрав косметику, схватилась за сценарий. Еще раз повторить этот чертов стишок, две последние строчки которого мое сознание почему-то меняет местами, посмотреть, с какими словами надо прощаться…
— Ну как? По-моему, я выгляжу как безнадежно рехнувшийся князь Мышкин ака идиот, — отвлек меня Воронов, закончивший прилаживать парик.
Повернувшись к напарнику, я внимательно оглядела его, с трудом подавила улыбку. Неизменные атрибуты Деда Мороза на смугловатом, кареглазом и худощавом молодом Мише смотрелись… жутко странно. Смешно странно.
— Нет, все нормально, — выдавила, стараясь не рассмеяться.
— Леся! — грозно протянул Воронов.
— Просто аутентичности не хватает, — исправилась, все-таки улыбнувшись.
— Ты о чем?
Да, рано я убрала косметику. Да и приближаться к мужчине не хотелось. Это грозит потерей душевного равновесия, а то и новыми провокациями с его стороны. Но… Мы все же одна команда. А за дверью нас ждут дети, для которых мы обязаны устроить настоящий праздник. Поэтому личные чувства в этом случае лучше оставить за бортом.
— Я о гриме. У меня есть белая пудра и румяна. Будешь у нас Мороз Красный Нос.
Воронов прищурился, пристально глядя мне в лицо.
— У меня такое чувство, будто под дых дали. Умные люди называет его плохим предчувствием, а еще более умные — засадой.
— Придется мне довериться, — развела я руками. Встала, подхватив косметичку.
— Тебе я давно доверился, — ответил он со значением.
Пропустив эти словами мимо ушей (сейчас главное — сохранить спокойствие, иначе точно сценарий забуду, если позволю ему вывести меня из себя), я приблизилась к мужчине. Миша остался сидеть, поднял вверх лицо, окруженное белыми искусственными локонами, внимательно посмотрел в мои глаза:
— А где сакраментальная фраза, что больно будет только морально?
— Не ерничай, — извлеченной из косметички кисточкой, я слегка стукнула его по кончику носа. — И не болтай, болтун.
Воронов усмехнулся. И послушался.
Кто бы знал, что процесс наложения грима может подразумевать интимность такого накала! Или это заслуга исключительно моих чувств и обстоятельств?
Я мягко касалась кистью такого родного лица, каждую черточку которого давно изучила ласками, поцелуями, проводила пуховкой по носу с горбинкой, некогда ставшей предметом моих поддразниваний, невольно вдыхала легкий запах парфюма мужчины. Не глядела в глубины темных глаз, в которых тлели искорки смеха и нежности, хотя так хотелось…
Близко… Очень близко… Смесь боли, сожалений, притяжения, усиленных чередой картинок-воспоминаний, заставляла колотиться сердце, резала душу на куски. На место все поставил страх, что Воронов догадается (если уже не догадался) о моих чувствах… Уверена, что они написаны на моем лице, в глазах, за выражением которых Миша неотрывно наблюдает…
