Тепло его кожи, мягкий обволакивающий голос, максимальная близость… Представила, как он ютится на холодной сейчас кухне, а я остаюсь здесь… Зачем? Черное дело уже сделано: не осталось ни следа бутафорских границ, спокойствия и разума.
Облизала губы, собираясь ответить, но промолчала: обнаружила, что просто не могу ни прогнать, ни оставить.
Он будто бы все понял. Слабо улыбнулся (или мне это померещилось в темноте) и начал невесомо, кончиками пальцев ласкать мою коленку. Я замерла, накрыла его расшалившуюся руку своей.
— Перестань, — одернула, подтянула ноги к себе, вспомнив поговорку «Пусти козла в огород…»
— Хорошо, — согласился Воронов подозрительно легко. А в следующее мгновение приподнялся и стал покрывать неспешными долгими поцелуями одно колено, затем другое.
У меня перехватило дыхание, а подавленное мучительное желание взметнулось вновь, охватило каждую клеточку тела, точно пожар.
— Миша, — тихо возмутилась я, села, когда руки мужчины, проникнув под халат и задрав его полы, принялись ласкать бедра, держа их в ласковом, но твердом захвате, пока губы исследовали колени.
— Все! Иди на кухню, — прошипела, пытаясь оттолкнуть голову Воронова, но, кажется, лишь ласкала ее, зарывшись пальцами в жесткие короткие волосы.
— Нет, Лесь, теперь уже поздно, — объявил наглец, наконец-то оторвавшись от моих ног.
Но только затем, чтобы внезапно опрокинуть меня на спину и, вдавливая в подушки, нависнуть сверху, придерживая за запястья обе руки.
Я оказалась распластанной под ним в импровизированном плену, часто дышавшая, взбудораженная и возбужденная. И эта беспомощность, его губы, потянувшиеся к моим, твердое тело, вжимавшееся в мое, бескомпромиссность и тяжесть желания, которое чувствовала своим лоном, обжигающий, пьянящий взгляд темных глаз, смотревших в мои, — все это вдруг стало всем миром, приоритетом, отметавшим все остальное, мешающееся и ненужное.
Этот поцелуй был совсем другим, не таким, как те, после которых я проснулась. Ярчайшие, острейшие ощущения. Сладчайшая и болезненная страсть, от которой сгораешь дотла. Миша перестал себя сдерживать: губы то впивались, то жалили, то становились нежными, податливыми, позволяя и мне возвращать поцелуи, руки были повсюду, гладили, обхватывали, касались напористо, подчиняя и томя.
Халат был снят и отброшен в сторону. Я оплела своего мужчину руками и ногами, полностью потерявшись в чувственной лихорадке, позволяя ему ласкать себя все откровеннее, целовать еще с большим пылом.
Резинка трусиков, скользнув по бедру, впилась в кожу. Я ощутила его пальцы там, где все горело влажным огнем, требовало внимания. Не удержала стона…
Воронов, завершив поцелуй, глухо выругался, остановился. Провел ладонью по моему телу, от груди до живота, а затем уткнулся лбом в висок, переводя тяжелое дыхание.
— Это придется оставить на потом, — произнес хрипло, с неудовольствием.
Он перевернулся на спину, увлекая меня за собой, крепко прижал к себе, не давая вырваться. Впрочем, я и не пыталась. Прислушивалась к его частому горячему дыханию, сердцебиению в груди.
— Ты соврала тогда, ведь так? Ты не разлюбила меня, верно? — прошептал, ласково потеревшись колючей щекой о мою макушку, щекотно пробежался пальцами по бедру.
Я сглотнула.
— Секс не равно любовь. И если я загорелась сейчас…
Силилась собрать свое совершенно расклеенное, разморенное бушующим либидо сознание. Получалось скверно. Зато отнекиваться и врать, к счастью, выходило инстинктивно.
— Не дури, Леська. Уж я-то отличу одно от другого, — недовольный тон мужчина подкрепил легким шлепком по моей ягодице. — Почему ты ушла от меня тогда? Я чем-то обидел тебя, да? Наверняка что-то сделал, но, вероятнее всего, ляпнул.
Что ж за проклятие такое на мою бедную бедовую голову! Что ж я натворила и продолжаю творить?
— Еще раз повторю…
— Знаешь что, — он перебил меня, дернувшись. — Лучше молчи. Я уже сам все понял. А чего не понял, то пойму обязательно. Вижу, ты будешь до последнего отпираться.
— Я…
— Молчи, счастье мое с приставкой не.
Воронов наконец-то выпустил меня из капкана своих рук. Я улеглась на спину и едва успела сделать глубокий облегченный вдох, когда мужчина вновь навис сверху, не позволил мне ускользнуть.
Он нежно провел по щеке указательным пальцем, убирая пряди растрепавшихся волос, коснулся губ. Теплый взгляд плавил, ласкал.
— И чтобы ты тоже кое-что сама поняла, я признаюсь в одной вещи, — кривовато улыбнулся, поймав мою руку, когда я захотела убрать его палец подальше от своего тела, никак не желавшего принимать, что близости с этим мужчиной не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни…
В чем он признается? Сердце радостно замерло, ожидая…
— Я подкупил Киселеву. Дал ей взятку.
Я прикусила губу, недоуменно глядя на Мишу: Киселева? при чем здесь она?
— То есть?
