Подал Фролкин документы на улучшение жилищных условий. Тесно всё же в двух комнатах с двумя взрослыми сыновьями. Не монахи, поди и жен приведут. Обещали в управлении вскорости дать квартиру для него и Александры, отдельную однокомнатную с тем, чтоб та осталась парням. Пусть дальше сами решают свои проблемы. И всё было бы хорошо, если бы не это чэпэ… И откуда взялось это стадо? В центре Москвы! Да ещё именно в это время, когда… Господи, страшно подумать! Фролкин не заметил, как он мысленно упомянул имя Божье, которого не вспоминал, пожалуй, с самой войны.
Вызвали «на ковёр» к самому генералу, начальнику управления. Что уж там он кричал, Фролкин не помнил, в голове гудело, ноги были какие-то ватные, язык высох и присох к нёбу. Матерился генерал страшно. Это помнил Фролкин. А что конкретно говорил — нет. Стучал кулаками, даже настольное стекло разбил! Уж что-что, а материться, стучать кулаками и пить водку — это он умел! Можно сказать, это его умение и продвинуло его на такой высокий пост. Об этом знали все. Говорили, будто ещё десять лет тому, был он простым егерем, ни то лесным охранником в одном из подмосковных заповедников, где любил побаловаться охотой «сам».
Попался «ему» как-то на глаза этот самый егерь-охранник. Росту в нём было метр девяносто, весу более ста кг. Здоровяк. Кровь с молоком. Тут кто-то из приближённых шепнул «самому», что де малый может запросто одним духом выдуть ведёрко из-под шампанского водки и пьян не будет. Показал егерь свой аттракцион «самому». Да так он ему понравился, что стал быстро шагать по службе и вышел в генералы от управления движением.
Вышел Фролкин от генерала, как во сне. И только на улице осознал, что ведь уволили его из органов МВД. И всё бы ничего, да вот квартира его накрылась, как говорится в народе, женским половым органом. И так ему обидно стало, так жалко себя, что вот он и в дождь, и в снег, и в жару, и в холод махал своим жезлом, гонял на мотоцикле без единого чэпэ, и вдруг — на тебе! Заслужил покой и уважение! Выгнали ведь, как старую собаку, которая впервые промашку сделала. Да и сделала ли? В чём его-то вина? Тут его и хватил, видать, инфаркт… Ничего больше не помнил Андрей Петрович. Упал на улице. Хорошо хоть в форме был. Сразу обратили внимание. Вызвали «скорую». А то был бы по гражданке, мог бы и дуба врезать на тротуаре. Можно сказать, на рабочем месте. А что? Подумали бы, что пьян. Пока разобрались бы — сколачивай ящик. Мало ли по Москве таких случаев! Тьма! Вон в приказах часто отмечают…
Тут тихонько приоткрылась дверь, прервала течение его мыслей. На пороге стояла заплаканная и растроенная его Александра в накинутом на плечи белом халате с болтающимися завязочками. Увидела его живого, в сознании и разревелась. Упала на табуретик, припала к его руке и ну причитать. И где только научилась? Видать в крови это у русских баб.
— Будет меня хоронить. Видишь — живой. И чувствую себя хорошо.
— Так доктора ж сказали, что инфаркт у тебя, что говорить тебе нельзя.
— Врут доктора. Двоечники, должно, были, когда учились. Ошиблись они.
— Андрюшенька, кинь ты эту проклятую службу! Говорила сколько тебе! Уж срок у тебя есть. И пенсия будет хорошая. А то, вот, помрёшь на дороге, как собака. Или ещё собьют проклятые. Ведь каждый день, паразиты, угоняют машины. Сам говорил. Хватит нам на двоих. А ребята отслужат, — себе заработают. И руки, и голова есть. Было б желание. Ведь подумай, что я без тебя делать буду? — И опять разрыдалась Александра.
— Ну не плачь, Александра. Уж боле не служу. С завтрева — на пенсии.
— Правда?
— Правда. Уволили… Чэпэ у меня стряслось…
— Ну и слава Богу!
— Дура! Ведь катастрофа чуть не произошла! Да какая! Страшно подумать! Хорошо ещё, что так кончилось. А то загремел бы… Господи, прости и помилуй… — второй раз уж в этот день вспомнил Господа Фролкин.
— Не, я ж не в том смысле… Я к тому, что кончилась твоя служба! Да, Андрюшенька, радость-то у нас какая! Сёдни с утра открыточка в ящике из райисполкома, предлагают получить ордер. Я мигом в исполком. — «Вот ваш ордер, распишитесь в получении». — Гляжу — глазам не верю! Квартира, правда, отселенческая. Зато на нашей Брянской, как раз в том доме, что стал вместо нашего барака! В третьем этаже, двадцать метров! Передняя — восемь, кухня — десять, две кладовки, ванна, туалет — раздельные и большущие! Стиральную машину можно поставить. Балкон, телефон, лифт. Даже мусоропровод! Дом какой-то специальный. Там квартир-то однокомнатных раз-два и обчёлся. Больше трёх да четырёхкомнатные. А дворничиха сказала, что есть даже пяти и шестикомнатные. Я уж туда бегала. Жилец оттуда выселяется. Получил новую квартиру. Трёхкомнатную. Спортсмен какой-то. Ни то футболист, ни то хоккеист. Уж я в этом не разбираюсь. Радуюсь, как дитё. Всю жизнь-то вкалываем, хоть к старости-то поживём, как люди! На крыльях лечу домой, а дома записка, что ты вот… О, Господи, за что ж такое наказание? — опять завыла Александра.
