Уважали Алексея Матвеевича сослуживцы и даже начальство. И побаивалось. Интуитивно. Непонятен был этот молодой человек — квартиру себе не требовал, добавки к зарплате не просил, самогонку по вечерам не пил, по молодицам не шастал, хотя многие из них на него заглядывались. Куда-то часто ездил, много читал и писал. Было на него даже несколько анонимных доносов в райотдел УВД. По привычке. Тем не менее, это не мешало ему жить так, как он считал нужным.
В частых своих путешествиях, как догадывается читатель, Алексею Матвеевичу приходилось пересекать госграницу. Для него это особых затруднений не представляло. Ему не нужно было представлять характеристики парткома и профкома, писать заявления и заполнять анкеты, обивать пороги кабинетов чиновников ОВИР. В общем, для него было это также легко, как съездить из своего райцентра в Киев.
Первым, кого попытался разыскать Алексей Матвеевич, был дед Грицько, чеботарь. Помните? Потомок канивских казаков, почитатель поэзии своего великого земляка. Не дожил дед Грицько до освобождения от гитлеровцев. Расстреляли его немцы за то, что прятал у себя в клуне раненого красноармейца. Сосед донёс. Отыскал его могилу Алексей, подновил крест и наказал сторожу на старом казацком цвинтаре заботиться о могиле чеботаря, для чего переводил ему ежегодно 1000 рублей.
Побывал Алексей в Прикарпатье на месте гибели его дорогой Докии и дочки Вареньки. Ничего не осталось от несчастных, находившихся в той злополучной теплушке, что первой взлетела на воздух вместе со всеми своими невольными пассажирами. Посадил на том месте Алексей священное дерево древних — дуб. Говорят, принялся дубок хорошо и не в пример своим сородичам быстро пошел в рост.
Разыскал Алексей следы и пана профессора Матеуша Новохацкого. Как и предполагал пан Новохацкий, пришлось ему в 48-м покинуть свою милую Полонию. Читал пан профессор лекции в университетах Северной Америки, участвовал в международных конкурсах архитекторов и даже получал на них премии за оригинальные проекты перекрытий больших объёмов. По проектам пана Новохацкого во многих странах Латинской Америки и Африки строились общественные здания — театры, концертные залы и даже здания парламентов — заметьте, не дворцы монархов и не ангары для подводных лодок и стратегических бомбардировщиков. По нелепой случайности, возвращаясь из Туниса, пан профессор погиб в авиационной катастрофе. Случилось это в 60-м году.
Во время одного из своих посещений Латинской Америки в поисках Иоганна Шмидта на набережной Сан Пауло у газетного киоска встретил Алексей Матвеевич бывшего капитана третьего ранга Лазаря Фрумкина. За чашкой кофе в уютном кафэ помянули они своих товарищей по лагерю, не доживших до желанной свободы. Уважаемый профессор Иерусалимского университета Лазарь Фрумкин, один из выдающихся современных учёных в области теории управления, чьи доклады с повышенным вниманием слушались на международных симпозиумах, плакал в объятиях у Алексея, вспоминая бескрайние украинские степи, пыльные одесские акации, Дюка Ришелье и Дерибасовскую.
«Всё было бы не так уж плохо, — скажет недоверчивый читатель-скептик, — только больно много наворочал автор небылиц, нафантазировал через край, да и главный герой не слишком ли космополитичен?»
Нет, дорогой читатель, не слишком. Если вдуматься хорошо и посмотреть вокруг повнимательнее — то ли ещё увидишь! Это и есть многоликость и многогранность жизни, её непредсказуемость со всеми её неожиданными поворотами и явлениями. Необычность самого человека в массиве живой природы —
Впрочем, что же здесь необычного? Полёт фантазии? Но без фантазии не соорудить и лопаты, не говоря уж о космическом корабле! В любой исторический отрезок времени человеки фантазируют до определённой глубины, опасаясь оторваться от
