Ровно в 10 утра четыре молодца, одетые в форму красноармейцев 20-х годов, внесли гроб. Молодцы бережно уложили тело Мефодия Правдина в алый бархат роскошного ящика красного дерева, инкрустированного перламутром и черным деревом. По бокам гроба были устроены четыре медные ручки в стиле ретро — по две у изголовья и в ногах. Сверху тело укрыли наискось от левого плеча к поясу атласным покрывалом, расчерченным крупными клетками-полями, как на шахматной доске, только вместо белых клеток здесь были алые. На поле каждой клетки гладью был вышит двуглавый императорский орёл. Причем, левая его голова повернулась к правой и терзала клювом её шею. Правая же лапа орла вместо скипетра сжимала серп, и острым концом его порола грудь под левой головой. Левая лапа в судороге, вытянув хищные когти, разжалась. Ниже орлиного хвоста в стороны распадались пучки колосьев, перевитых лентой, из объятий которых вывалился голубой глобус, устремившийся к желтому солнцу. Тут же стремительно падал молот. Над обеими орлиными головами сияла пятиконечная звезда. Всё, кроме глобуса и солнца, было вышито на черных полях красным, на красных — черным.
Крышка гроба, прислонённая к стене, была истинным произведением искусства. Верх её был из красного полированного дерева. Покатые бока обрамляли медные листы, на которых были отчеканены барельефы картин из жизни усопшего.
Красноармейцы стали по бокам гроба в почётный караул.
Алексей вошел в саклю, тихо поздоровался и направился к изголовью гроба. Постояв секунду, он наклонился и приложился губами ко лбу покойного. Его примеру последовали Виктория и притихшие супруги Правдины младшие.
Алексей кивнул головой и красноармейцы, взявшись за медные ручки, осторожно вынесли гроб из сакли. Во дворе они поставили гроб на плечи и направились через переулок вниз к улице, по которой мог проехать современный транспорт. Следом за ними ещё четверо красноармейцев несли крышку гроба.
Скрытый за поворотами переулков оркестр из десятков труб рыдал мелодиями Шопена и Бетховена. Весь путь устилали тысячи махровых белых и алых гвоздик. Жители окрестных лачуг и отдыхающие толпились у каменных стен, выглядывали из-за дувалов и окон, оставляя узкий проход для процессии. У выхода из переулка на проезжей части улицы гроб с телом Мефодия Правдина ожидала старая трёхдюймовая гаубица образца 1906/1926 годов, которую тянула упряжка в три уноса вороных лошадей. Впереди упряжки верхом на вороном же коне, переминавшимся с ноги на ногу, сидел фейерверкер.
Как только процессия показалась в устье переулка, оркестр, расположенный за орудием, ещё торжественней и громче повёл мелодию Шопена. Фейерверкер обнажил палаш и отдал честь, лошади пали на колени передних ног и опустили головы, увенчанные белыми султанами, к земле.
Красноармейцы осторожно установили гроб на лафет гаубицы.
В этот день город ожидал очередной этап международной многодневной велогонки мира, а потому движение по центральным улицам было временно перекрыто. Вдоль тротуаров стояли редкие цепи милиционеров. Велосипедистов всё не было. Зато откуда-то сверху из боковых улиц слышны были мощные раскаты траурных мелодий, которые медленно приближались.
Улица стала быстро заполняться народом всё прибывавшим из боковых улиц и переулков, образовав плотную толпу, заполнившую тротуары и даже полосу проезжей части.
Наконец показалась процессия. Впереди два красноармейца несли огромный фотопортрет молодого Мефодия Правдина во весь рост с винтовкой у правой ноги. Его глаза сияли и смотрели вдаль из-под надвинутой на лоб папахи. На солдатской косоворотой гимнастёрке слева приколот красный бант, а под ним бляха-знак красногвардейца. На красных подушечках за портретом несли ордена и медали Мефодия Правдина, затем красноармейцы несли крышку гроба, на которой лежала старая солдатская папаха.
Фейерверкер, задавая шаг всей шестёрке лошадей, ехал впереди уносов. У его правого плеча тускло поблескивал обнаженый клинок палаша. Ездовой восседал на зарядном ящике прямо с высоко поднятой головой, и его вытянутые руки торжественно, как шлейф королевы, держали подобранные вожжи.
Окованные железными шинами колёса гаубицы, тихо попискивали раздавленными об асфальт песчинками.
За орудием в скорбном молчании шли дети покойного и соседи пенсионного возраста.
Кортеж замыкал сводный оркестр симферопольского гарнизона и комендантский взвод карабинеров.
Никаких венков не было, но очевидцы рассказывали, что за кортежем весь путь был устлан сплошным ковром из алых и белых гвоздик.
Трудящиеся города Ялты и её гости были дисциплинированными гражданами, а потому не наряженные парткомами предприятий и учреждений для участия в похоронах, ограничились лишь созерцанием странной неурочной похоронной процессии.
