— Значит, вы допускаете земной суд?
— Конечно. Но суд как можно более открытый, использующий максимально достижения человеческой мысли для раскрытия истины, чтобы избежать наказания невиновного, ибо это — самая страшная человеческая трагедия.
— Да. Я это знаю. Большое спасибо, пан профессор.
— За что, пан Лешек?
— За первую лекцию. Я завидую вашим студентам.
— Что вы, пан Лешек, я читаю студентам историю великого человеческого искусства — архитектуры. А это так, увлечение молодости. Знаете, повоеный Париж, новые социальные учения, революции.
— Пан профессор, вы мне позволите пожить у вас несколько дней?
— О, конечно, пан Лешек! Я ваш должник, и не может быть и речи, чтобы вы куда — нибудь ушли. Располагайтесь в моей скромной квартире, как в своей. Позвольте, я помою стаканы, — сказал пан Новохацкий, надевая пальто и направляясь к стоящему на табурете в углу кухни ведру, — только вот принесу воды.
— Не утруждайте себя, пан профессор, я сам помою. Я все же младше вас. А вода — вот она! — и Алеша открыл вентиль крана, из которого потекла сначала ржавая струйка воды, потом кран чихнул, очистив магистраль от застаревшей воздушной пробки, и искрящийся парующий жгут теплой воды соединил сопло крана и ложе раковины.
— Боже правый… — прошептал профессор, растерянно глядя на кухонный кран, который не извергал живительную влагу уж который год. — Вы действительно, пан Лешек, необыкновенный человек. А я вам ещё лекции читаю…
— Я, пан профессор, кое-что умею, но ещё очень многого не знаю. Поэтому, чтобы не нанести вред людям своим умением, я должен многое знать.
— Пан Лешек, верно у вас уже был такой случай, когда вы невольно кому-то принесли неприятности?
— К сожалению, пан профессор. Моя шалость косвенно стала причиной гибели моих товарищей.
— Их обвинили в том, чего они не делали?
— Нет. Просто моя шалость была причиной замены коменданта лагеря. А тот, другой, оказался философствующим изувером. Я немного растерялся и не был готов к противодействию. Но я его найду. Он заплатит за всё сполна.
— Теперь я вас понимаю… В вас говорит высшее достижение человеческого духа — совесть. Этот садист единственный?
— Нет. Есть ещё. Дома. Он выбросил через балкон пятого этажа на асфальт двора больную старуху-еврейку и моего школьного товарища, раненого красноармейца. 29-го сентября 41-го. В Киеве.
— Вам будет очень тяжело жить. Вам не хватит жизни воздать должное человеческой подлости, которая сотворена в этой войне людьми друг другу.
— Я не ставлю себе такой задачи. Пусть люди сами осудят тех, кто заслужил кары. Я же осудил тех, кому не успел помешать совершить преступление. Это мой промах. Я в долгу перед их жертвами.
Ну вот и всё, пан профессор. Стаканы чистые. Если вы не спешите никуда, я бы просил вас внести мне кое-какую ясность в то, что произошло здесь после сентября 39-го. Может быть это мне поможет в розысках моей тётки.
— Я бы не сказал, что этот рассказ доставит удовольствие вам и, тем более, мне, как гражданину этой несчастной страны. Но, что поделаешь, вот уже пятый год наше существование страшнее, чем в любой самой ужасной сказке.
16-го сентября 39-го стало ясно, что польская армия разбита. От бывшей Речи Посполитой юридически осталась треть — так называемая, Генеральная Губерния под управлением немецкой оккупационной администрации. Нас ограбили, лишили средств к существованию и, наконец, Родины. Конечно, тяжелее всех пришлось польским жидам. Нацисты собрали их в резерваты-гетто. Если поляков ждал голод, холод, угнетение и рабский труд, то жидам в гетто пришлось терпеть в десятеро больше лишений. Самые большие гетто были созданы в крупных городах — Варшаве, Кракове, Люблине. Постепенное вымирание жителей гетто не устраивало нацистов. В 42-м они превратили в лагеря смерти целую сеть концентрационных лагерей на востоке Польши. Это нам доподлинно известно. Туда стали планомерно вывозить жителей гетто для физического уничтожения. Сначала в гетто нацисты проводили селекцию — отбирали слабых, больных, стариков, детей и отправляли их на восток в Треблинку, Освенцим, Бжезин, сюда, в Майданек. Наши люди и беглецы из этих лагерей подтвердили, что вывезенных туда из гетто людей сначала загоняют в специально построенные газовые камеры, а затем трупы убитых газом сжигают в печах-крематориях.
Самое страшное опустошение варшавского гетто было произведено в июле 42-го. Тогда был вывезен и погиб вместе со своим домом сирот великий гуманист, врач и педагог, гордость Польши — Януш Корчак. Он любил Польшу и считал, что жиды и поляки должны жить единой дружной семьей на этой многострадальной земле. Он отказался от возможности спастись. Мои друзья могли обеспечить его прекрасными арийскими документами, но он не счел возможным оставить на произвол судьбы своих детей.
