— Ну, у меня этот номер не пройдёт! Так и знай, что твои ребята спиздят, вернёшь и будут крупные неприятности.
— Да я ж не за тем к тебе пришел… Посоветоваться нужно. Одна голова хорошо, две — сельсовет!
— Во-о! Так-то оно лучше. Подумаем. Что-либо придумаем, — сказал Колька, доставая из ящика под столом бутылку грузинского марочного коньяка. — Фенька — крикнул Шустрин.
В дверь заглянула сухонькая мордашка Феньки Шишкиной с вопросительно растопыренными желтыми глазами.
— Чего?
— Чо там есть закусить? Волоки-ка. Там где-то ящик с консервироваными ананасами. Прихвати баночку. Ну и всё такое…
— Хорошо. Щас. — и скрылась за дверью.
— Не-е, Николай, я эту гадость не пью. Клопами воняет. — сморщился Анисин, глядя на лакированную коньячную этикетку.
— А я тебя и не насилую. Знать, ты не созрел ещё до этого райского напитка. Клопами, так клопами. А я так очень уважаю. Конечно, пить его нужно не банками. Ну а водочку приемлешь?
— Отчего же. Особливо, если под хороший харч.
— Обижаешь. Ты же знаешь, Федотыч, у меня всегда хороший харч. — сказал Шустрин, доставая из того же ящика белоголовую бутылочку с белозелёной наклейкой Московской Особой. — Эта подойдёт?
— Подойдёт!
— Вот и лады.
Дверь скрипнула и Фенька, как заправская официантка, поставила на тумбочку большой поднос, покрытый белоснежным накрахмаленным льняным полотенцем и бесшумно исчезла. Шустрин сдёрнул полотенечко и мигом превратил его в скатёрку, поставив сверху поднос.
На тарелочках китайского фарфора лежала нарезаная сухая колбаска, ломтики копчёной кетовой тёшки и осетрового балычка. Отдельно стояла вскрытая банка с консервированными ананасами, на блюдечке тонко нарезаный лимон и фигурно очищеный апельсин. Тут же стояли два хрустальных стаканчика-стопки. Отдельной горкой горбатился тонко нарезаный ещё тёплый утренний хлеб, а в розетке желтело масло.
— Может ты соления любишь или икру какую?
— Да уж чего-чего, а квашеной капусты я за службу в армии съел полный рацион, отпущенный на всю жизнь. От икры же сплю плохо. Поначалу на неё налегал, а нынче на неё смотреть тошно.
— Правильно. Здоровье береги. Мы с тобой люди европейские. От переизбытка икры можно печень запросто посадить. Думаешь, шучу?
— Не-е. Я ничего.
— То-то. Был тут один особист в лагере. Тоже старшой, как ты. Перевели с запада в 46-м. Видать там оголодал, так жрал эту икру тазиками. И что ты думаешь? Печенью заболел! Демобилизовали. Плакал вот такими слезами! — показал полпальца Шустрин. — Не хотел возвращаться в свою голодную смоленщину. Учитывая его заслуги перед родиной, начальник Амурлага помог ему устроиться инспектором отдела кадров в Дзёмгах на почтовый ящик, что гонит свою продукцию по Амуру.
— Значит твой знакомец земляк мой. Я ведь тоже смоленский. В сороковом призывался. Попал на Дальний Восток. Просидели тут всю войну по готовности 1. Не стреляли, но и кормили так, чтоб не уронил винта. В 45-м полегчало. Сбегали в Маньчжурию, а потом дембель. Съездил на запад — такое там уныние — разруха да голод. Вернулся сюда. Поступил в Комсомольске в строительный техникум, а как кончил, — опять в армию призвали. Аттестовали офицером. Вот и служу. Ничего. Приемлемо. Женой обзавёлся, детишками. Двое уже. Тоже избу нужно ставить. Не жить же на квартире. Всё же — командир. Да и старшине изба не помешает.
— Правильно говоришь. Ну что ж, выпьем помаленьку для начала.. — Николай плеснул в стакашек Анисина водки, а в свой — слегка коньяка.
Чокнулись. Анисин взял в правую руку стакашек с водкой, в левую корочку хлеба, вдохнул и пробормртал:
— Берегись, душенька, оболлю-у! — вылил водку в свой крупный рот, понюхал корочку, а затем, поставив стакашек, кинул вслед водочке ломтик теши. — Так что, Николай, мне присоветуешь? Ведь ты у нас единственный ныне поставщик гвоздей, шифера и краски, — жуя продолжал Анисин.
— Верно. Как упразднили Амурлаг, ихнюю базу слили с моей.
— В том-то и дело.
— А что, у тебя уж есть, куда гвозди бить и что шифером крыть?
— Не-е. Пока нет. И как сварганить сруб за эти деньги не соображу. Одного лесу-то делового нужно тысяч на двадцать.
— На тридцать пять. Да на пятнадцать всего остального. Тысяч двадцать-двадцать пять ещё кинь на накладные расходы и зарплату специалистам. И это-то по госценам. Любой сметчик подтвердит.
— Знаю, прикидывал. Всё ж в строительном техникуме штаны протирал. Думаю, вот, я и сам могу плотничать. Пару солдат ещё умеют топор в руках держать. Да печи могу класть. Слепим.
— Слыхал. Никак и голландку можешь сложить?
— Могу.
— Ну, Федотыч, цены ведь тебе нет! Тебя ж твои командиры на руках должны носить! Премировать к каждому празднику, включая восьмое марта, да что там, — орденами награждать! — ехидничал Колька.
— Ладно. Хватит зубы скалить. Плесни-ка лучше ещё беленькой.
— Да я шучу, Федотыч, действительно ты молодец, — заметил Шустрин, наливая Анисину Московской. — Вот что, Федотыч, скажи-ка, а есть ли у тебя фонды на дровишки?
