Снежная королева полностью

Тайлер кивает. Он не начнет. Не станет заводить обычной скорбной песни о секретных тюрьмах ЦРУ в Польше и Румынии, о незаконном прослушивании телефонных разговоров или о том, что даже Буш был вынужден признать, что с начала войны в Ираке погибло тридцать тысяч мирных жителей. И вообще, Соединенные Штаты воюют со страной, которая на них не нападала.

– В Англии получили ДНК мамонта, – говорит он нежно Бет на ухо.

– Значит, теперь можно вырастить живого мамонта?

– Об этом, наверно, еще рано говорить. Но что точно – это что вырастить мамонта, не имея его ДНК, было невозможно.

– Нет, ты только представь себе, живой мамонт!

– Он же страшно огромный.

– Его же, наверно, можно будет в зоопарке держать?

– Мамонта лучше изучать в естественной среде обитания. Надо будет создать для него специальный заповедник. Где-нибудь в Норвегии, например.

– Ему там будет хорошо, – говорит она.

– А знаешь что еще?

– Что?

– Фиджи отменили законы против гомосексуалов. Теперь на Фиджи разрешается быть геем.

– Это хорошо.

– А еще…

– А-а?

– Японская принцесса Нори вышла за простолюдина и отреклась от престола.

– Он красивый?

– Да не очень. Но у него прекрасная душа, и он любит принцессу больше всего на свете.

– Это даже лучше.

– Разумеется.

Из гостиной доносится голос Пинга: – Полночь через минуту!

– Давай здесь останемся, – говорит Бет.

– Нас найдут.

– А мы их прогоним.

– Конечно.

Внезапно Тайлер начинает рыдать. Тихо, судорожно, словно давясь слезами.

– Все хорошо, мой мальчик. Все хорошо, – утешает его Бет.

Тайлер позволяет ей себя обнять. Говорить он не может. Приступ плача застиг его врасплох. Ему страшно, разумеется, ему страшно за Бет – ремиссия, такая неожиданная, такая необъяснимая, запросто может пройти таким же непостижимым образом, каким настала. Им обоим это известно. Однажды они даже поговорили на эту тему и больше решили к ней не возвращаться.

А еще он оплакивает свадебную песню, которую спел Бет больше года назад. И почему только у него не получается забыть (не говоря уж о том, чтобы простить себе), что песня была плоха, хотя все вокруг уверяли, что это лучшее из всего им написанного? Да-да, конечно. Песня достаточно прочувствованная и искренняя, чтобы выжать у слушателей слезы, но ведь сам Тайлер понимает, что она скорее сентиментальна, а не пронзительна. Он сам виноват, что потерпел поражение. Сейчас он с содроганием вспоминает, что оставил осколок в сердце, выкинув упоминание, что тот ледяной; что чуть было (он старался забыть, как и почему такое могло случиться) не срифмовал с тобою наш торжественный зарок и обитый красным бархатом возок. Ему не хватило времени, не хватило таланта, и получилась баллада, подходящая к случаю, всех присутствовавших устроившая, – симпатичная вещица, а не выкованное из бронзы произведение искусства, в котором сплавились бы воедино темы любви и смерти, которое стали бы петь и после того, как воспетые им возлюбленные превратятся в прах. Получилась песня на случай. Слушатели, конечно, были в восторге, но даже тогда, когда он ее пел, а Бет стояла, вся дрожа (она была совсем слабой в те дни, кожа – того же водянисто-белого оттенка, что и шелк ее платья), сгорая от любви к нему, – даже тогда ему было понятно, что он всего лишь менестрель, что на голове у него не золотой венец и не лавровый венок, а шляпа с пером и что в песнях о любви он поднаторел потому, что исполнял их за деньги по всей стране, они звучат у него убедительно благодаря большой практике, он так привык симулировать любовь на потребу посторонним, что не способен теперь ни на что, кроме симуляции, даже когда поет о собственных чувствах. Единственным доступным ему музыкальным языком сделался язык убедительного притворства.

Песня удостоилась положенных похвал, но испонителя-то не обмануть.

У Тайлера много причин для слез, в том числе понесенное им поражение, худшее из возможных поражений, худшее, поскольку тайное, ведь все вокруг убеждают его, будто песня о любви к Бет – это удача, победа, сокровище, которое он так долго искал.

– Все хорошо, – повторяет Бет.

Тайлер так и не избавился от той соринки, залетевшей в глаз, от этого мелкого соблазна плоти…

– Двадцать, девятнадцать, восемнадцать… – доносится из гостиной.

В гостиной царит мечтательная нервозность. Где все? На месте только Пинг, Нина и Фостер.

– Семнадцать, шестнадцать… – считает Фостер, глядя на карманные часы.

А сам тем временем пытается понять, куда запропастился Тайлер.

Пинг спрашивает про себя: Фостер, сегодня ночью это наконец произойдет?

Нина мысленно говорит: прости, Стивен, сама не знаю, что у меня было в голове, сразу после полуночи я тебе позвоню.

– Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

Появляется Эндрю, он ссутулился и свесил руки, изображая обезьяну. Почему он до сих пор здесь? Как Лиз его терпит?