Следом подходит Тайлер, он обнимает их обоих так, что Бет оказывается посередине, зажатая между Тайлером и Барретом. Баррет всем телом ощущает ее миниатюрность, ее упругую тонкокостность. Бет сейчас – белая мышка, любимый домашний зверек, которого держат и не выпускают двое мужчин, способных при желании легко его раздавить. Баррет готов поклясться, что она дрожит мелкой дрожью, как мышь, когда ее берут в руки, дрожит от настороженности и страха (человек как-никак животное хищное), а еще просто оттого, что она – очень маленькое существо, в чьей груди быстро-быстро бьется сердце размером с черничину.
– Только скажи, что у нас сейчас сеанс групповой терапии, и я тебя отшлепаю, – говорит Баррет Тайлеру.
Тайлер протягивает руку и гладит Баррета по голове. Бет молча стоит между ними, едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. Потом закидывает голову, прижимается затылком Тайлеру к груди. Глаза у нее закрыты.
Баррет чувствует, что Бет собирается с силами, чтобы что-то сказать.
– Я побывала мертвой, – говорит она.
– Нет, – говорит Баррет. – Не побывала.
Глаза Бет не открывает. Она похожа на человека, который выучил наизусть длинную речь, и теперь наконец настало время ее произнести.
– Не в буквальном смысле, – говорит она. – Но что-то изменилось.
– А яснее? – говорит Баррет.
– М-м-м, ладно… Я долго болела. А потом… Произошел некий сдвиг.
Несколько мгновений на кухне слышен единственный звук – дыхание Тайлера.
– Я как бы… да, начала умирать. Чем-то новым занялась. И все стало по-другому. Я по-прежнему болела. Ужасно себя чувствовала. Но… Когда-то я чувствовала себя как здоровый человек, который заболел. А потом… Я была больной и даже не помнила уже себя небольной. Как будто начали гасить свет. Как гасят свет в доме, когда все ложатся спать.
Все трое молчат. Наверно, надо задать вопрос?
– И как там? – спрашивает Баррет.
– Хорошего мало. Но и не то чтобы совсем плохо. Такая… серая пустота. И на самом деле неважно, хорошо там или плохо. Там не это главное.
Она по-прежнему прижимается затылком к груди Тайлера. Глаза закрыты.
– Серая пустота, – повторяет Баррет, потому что на Тайлера, судя по всему, рассчитывать не приходится.
– Я понятно рассказываю? – спрашивает Бет.
– Более-менее.
– Я хочу, чтобы вы знали. Это было не слишком страшно. Хочу, чтобы вы знали.
– Мы знаем, – говорит Тайлер.
– Потому что, – добавляет она, – времени не так много.
– Имеешь в виду, в жизни? – спрашивает Баррет. – У каждого из нас?
Она слабо мотает головой, прокатывая затылок из стороны в сторону по плотному прямоугольнику Тайлеровой грудной мышцы.
– Да, – говорит она. – Наверно, я это имею в виду.
В десять минут первого все в сборе в гостиной и не понимают, чем дальше заняться.
– Делаем прогнозы на две тысячи шестой год! – кричит Фостер.
Очень неуместная идея. Все старательно не смотрят на Бет.
– Мой прогноз: мы сегодня здорово повеселимся, – говорит она.
Все поднимают бокалы. Чокаются, поздравляют друг друга.
Да, снова думает Баррет, поэтому-то Тайлер так тебя и любит. Многажды рассказанный старый сюжет: девушка из простонародья восходит на престол, и потом о ней слагают легенды, за то отчасти, что она приносит с собой доброту и другие распространенные человеческие добродетели в края, подвластные в целом двуличию и жестокости, как мелочной, так и разящей насмерть.
Снова повисает тишина. Чувство неловкости еще не выветрилось из гостиной.
Фостер отчаянно напрягает мозги: есть ли способ как-то сгладить допущенную им бестактность или любые его слова эту бестактность только подчеркнут. Тайлер теперь будет считать его бесчувственным эгоистом. И никогда не поддастся импульсивному желанию…
– Я предсказываю, что сам Бог велит судье Джону Робертсу исправиться. Права человека расцветут пышным цветом. Женщины, геи и цветные добьются своего. По всей стране улицы заполнятся танцующими людьми, – говорит Тайлер.
Все снова кричат и поздравляют другу друга, снова поднимают бокалы.
Первый и, возможно, последний раз в жизни целая компания благодарна Тайлеру за то, что он в обычной своей манере попенял ей за несерьезное отношение к важным вещам; этой своей манерой он заработал прозвище Мистер Несмешно (всякий раз, слыша его, Тайлер бывает одновременно смущен и горд).
– А я уверен, в моде по-прежнему будут только модные цвета, – говорит Баррет.
– А я – что розовый навсегда останется индийским темно-синим[28], – подхватывает Лиз.
Баррет обнимает Лиз за плечи. Она чмокает его в щечку. Они, слава Богу, не разучились быть несерьезными.
Вечеринка заканчивается. Фостер, Нина и Пинг уходят одновременно, как будто все вместе вдруг поняли, ни о чем между собой не довариваясь, что наступил момент, когда пора. Колокольчик прозвенел, кареты поданы, и никто не хочет слишком замешкаться, пропустить свою реплику, оказаться тем, о ком хозяин скажет, едва захлопнув дверь:
