Баррет медлит. Ему хочется продлить странное удовольствие – сидеть в зеленом кресле посреди все убывающих числом приношений, еще вчера служивших ему в повседневной жизни; смотреть, как предмет за предметом исчезает их квартира. Вот девушка с крашенными хной волосами уносит лампу – гавайскую танцовщицу. Удивительно, как долго она прослужила. На несколько мгновений Баррет представляет себе, как сидит и сидит в этом кресле, пока прохожие не разберут все остальное и он не останется совсем один перед этим горчичным фасадом, закрытым алюминиевым сайдингом, подобно разоренному русскому аристократу, который раздумывает о предстоящей ему жизни простого непривилегированного обывателя. Дача погружается в разруху и запустение, печи и камины бессильны против проникающей снаружи сырости, шелковые обои еле держатся на стенах вылинявшими бледно-алыми тряпками, потолок провис, а слуги так одряхлели, что помощи от них никакой, так как сами они уже мало на что способны без посторонней помощи. Но так или иначе, здесь прожита вся жизнь, а будущее, даже если оно обещает перемены к лучшему, все равно пахнет скорыми снегопадами и тяжелым стальным духом выметенных ветром железнодорожных платформ.
По пути к станции линии
– Привет, – говорит Тайлер.
– Квартиру уже освободили? – спрашивает Лиз.
– Подчистую. Баррет как раз проверяет, не забыли ли чего. А я на новую квартиру иду.
Он шагает по Морган-авеню. Прощайте, заборы из металлической сетки с колючей проволокой наверху. Прощай, старушкино окно с застывшим на подоконнике стеклянным беличьим семейством.
– Тебе не по себе? – спрашивает Лиз.
– Немножко. Не по себе затевать такое без Бет.
– Это я и имела в виду.
– Она против Бушвика особо не возражала.
– Да, забавно. Ей все равно было, в каком районе жить.
– Мы не могли бы там, на новой квартире, с тобой встретиться? – говорит Тайлер.
– Мне через сорок пять минут магазин открывать.
– Пусть Баррет откроет.
– Ты хочешь, чтобы я пришла?
– Хорошо бы. А то что-то совсем не хочется одному там оказаться.
– Раз так, приду.
– Спасибо тебе.
– Могу там быть минут через двадцать пять.
– Спасибо тебе, – повторяет Тайлер.
Тайлер сидит на ступеньках своего нового дома и курит, поджидая Лиз. Здравствуй, Авеню Си. Здравствуйте, новое, незнакомое кафе и расположившийся дверь в дверь подозрительный продуктовый магазинчик с полупустыми полками, похожий на прикрытие для торговли наркотиками. Здравствуй, юный пижон в красной куртке и с гламурным недоирокезом на голове, удачно тебе обойти трех пожилых женщин с пластиковыми пакетами из “Ки фуд” в руках, которые стеною тел перегородили тротуар и, на что-то жалуясь друг другу на иностранном языке (польском? украинском?), движутся по нему со скоростью парада в День труда.
Когда в квартале от него из-за угла появляется Лиз, Тайлер словно не сразу узнает ее и смотрит, как смотрел бы на любого незнакомого прохожего, свернувшего с Девятой улицы на Авеню Си.
Он видит просто высокую, крупную женщину, чем-то – тяжелая походка, широкие плечи – похожую на ковбоя. А еще темно-коричневая кожаная куртка, небрежно забранные в хвост седые волосы… Ее позвали специально – обломать полудикого жеребца, с которым никто, кроме нее, не сладит.
Потом Лиз снова становится собой.
– Привет, – говорит Тайлер.
Он бросает сигарету и встает со ступенек. Они быстренько обнимаются, полуформально, как бы по необходимости обозначая сочувствие и поддержку. Как на поминках, думает Тайлер.
– Давно ждешь? – спрашивает Лиз.
– Не-а. Несколько минут. Изучаю заодно ландшафт.
– Ну и как?
– Народу больше. Но отчаявшихся и чокнутых вроде поменьше.
– Отчаявшиеся и чокнутые есть везде. У тебя просто не было времени присмотреться.
Он открывает перед ней дверь подъезда. В холле пусто и темно, на потолке еле мерцает флуоресцентная лампа. Пахнет аммиаком и, менее явственно, древесным дымом.
Но так или иначе, он явно выигрывает в сравнении с мертвенно-желтым и убийственно ярко освещенным холлом в Бушвике.
На лифте (здесь есть лифт!) они поднимаются на четвертый этаж. Тайлер вставляет ключ в замок на двери, ведущей в квартиру 4Б. Ключ поворачивается легко. Дверь отворяется со звуком застарелого страдания.
Тайлер с Лиз оказываются в тесной прихожей.
– Здесь гораздо лучше, – говорит Лиз.
– С этим трудно спорить.
Тайлер с громким топотом (в призрачной тишине его ботинки неестественно грохочут) шагает по коричневому деревянному полу в гостиную. Лиз идет за ним.
