Гостиная пуста, даже больше чем пуста. Предыдущие жильцы не оставили следов своего пребывания, никаких, даже едва уловимых. По бушвикской квартире сразу было видно, что люди живут в ней давно, что многие поколения обитателей по мере сил приспосабливали ее под свой вкус. Эта же старилась в своем первоначальном виде, только стены, когда-то, судя по всему, белые, приобрели со временем оттенок теста для оладий да кое-где на них остались дырки от гвоздей. С досок пола местами стерлась темная краска, но за восемьдесят лет или больше явно никто не пытался зачистить их, покрасить или покрыть лаком.
Посреди гостиной по-королевски величественно возвышается диван, перевезенный сюда вчера Двумя Парнями с Фургоном.
– Узнаю, – говорит Лиз.
– Я сказал Баррету, что хочу умереть на этом диване. Напомни ему об этом, ладно?
Тайлер садится на диван. Он похож на пса, радостно вернувшегося на свое место в углу кухни, в корзинку, застеленную одеялом, которое уже невозможно отчистить от его шерсти.
– Придумали, каким цветом стены покрасить? – спрашивает Лиз.
– Баррет настаивает на белом.
– С ним же можно договориться.
– У него пунктик: типа, если хоть одна стенка не будет белой, он не сможет спать по ночам.
Лиз снимает куртку, бросает ее на пол (больше ее здесь деть некуда) и садится к Тайлеру на диван.
– Ну вот, – говорит Тайлер. – Тут мы теперь и живем.
Он напевает “Мы переезжаем…” из “Джефферсонов”.
– Как новая песня продвигается?
– Нормально… Нет, не знаю. Может, что-то… что-то из нее и получится.
Лиз пристально смотрит ему в глаза.
– То, что сейчас у вас происходит, – это же хорошо, – говорит она.
– Да, я знаю… Знаю.
– Но и странно тоже.
– Жутко жалко, что она не видит, как у меня что-то получается.
– Она знала, что рано или поздно у тебе все получится.
– Знаешь, что было совсем клево в Бет? То, что ей было без разницы.
– Про себя – да. Но за тебя она переживала.
– Н-да, верно. Тогда скажем так: хорошо бы она увидела, что мне повезло. Хорошо бы мне повезло.
– Повезет, – говорит Лиз.
– Я все песни писал для Бет.
– Знаю.
– А сейчас пишу только для… э-э… Да, а что еще прикажешь делать?
Тут у Тайлера внезапно перехватило дыхание, он не может сделать следующий вдох. Наклонившись вперед, он оперся локтями в колени и изо всех сил втягивает в себя неподатливый воздух.
– Тебе плохо? – спрашивает Лиз.
Тайлеру и говорить трудно. Лиз ждет, ей хватает благоразумия не тормошить его. Тайлер наконец со свистом вдыхает порцию воздуха, ее не хватает, чтобы целиком наполнить легкие, но и то хорошо, раз на большее нет сил.
Но выдавить из себя несколько слов у него все-таки получается.
– Без нее… когда… после того как Бет умерла, я стал писать лучше.
– Просто у тебя теперь наконец больше слушателей.
– Нет, это музыка стала лучше. И поэтому (дышать, дышать!)… больше людей стали ее слушать.
– А мне кажется, когда ты пережил такое…
Тайлеру каждый вдох по-прежнему дается с огромным трудом. Это паническая атака, говорит он себе. У меня паническая атака.
Надо дышать. Старайся.
– Не думай, душу дьяволу ты не продал.
Тайлеру удается вдохнуть. Сделать три четверти нормального вдоха. У него кружится голова, звенит в ушах.
– Нет, – говорит он. – Не продал.
Лиз гладит его по плечу, как будто успокаивает лошадь.
– Понимаешь, – с трудом выговаривает Тайлер, – дело в том, что мне как будто предложили такую сделку. И боюсь, я принял предложение.
– Не сочиняй.
– Мне кажется, что о песне для Бет я думал больше, чем о самой Бет.
– Неправда.
– А может, и правда.
Лиз кивает. Тайлер не знает больше никого, кто оставил бы без ответа эти его слова, – она молчит не потому, что согласна, а потому что ей слишком, во всех чувствительных подробностях, знакомы сюжеты человеческих страстей.
