И с этими словами Горен Храбрич выдохнул, да и сел на единственную скамью подле непротопленной печи, пожаловался потолочным стропилам:
— Все ж, не тот у меня уж возраст — девок улещивать! — и вперившись в меня взглядом в упор, спросил жестко, — Ну что, согласная?
Я молча, осторожно кивнула. И, откашлявшись, поклонилась, подтвердила на словах, блюдя напрасно отринутое мной вежество:
— Согласная, Горен Храбрич.
— Ну от и добре, — отозвался на то лесовиковский староста. — Собирай пожитки, какие ни на есть, да и пойдем. Там бабы, небось, уже всю плешь мужикам проели. Что Твердислава, что Аглая, что моя хозяйка пилить горазды… А коль уж там нынче и Лугана обретается — то и вовсе, немудрено и впрямь в лес сбежать…
Год выдался нелегкий: весной снег начал таять враз, быстро, и талые воды ручьями ушли в Быстринку, не успев как след напитать поля с огородами, а заодно и смыв с оных верхний, самый жирный слой землицы.
Благо что весна не подкачала, не подвела с дождями — голода все ж таки не случилось, но и жировать не приходилось. Старая Елея, которая знала слово, способное усмирить что паводок, что засуху, только руками развела — кабы не влез пришлый чароплет зимой в погоды, то ныне и нужды бы вмешиваться не было, а так — ей не совладать, и окрестный люд частенько поминал Пестуна недобрым словом.
Чуть погодя, в самую маковку лета, на самую жару, приключился в лесу пожар. Селищам повезло — прошел самый пал стороной, но лесное зверье ушло с перепугу, и вернулось не скоро — опустели охотничьи ловы мало не в треть.
Старики ворчали, что нет худа без добра, и об будущем годе можно будет распахать пожарище под поля да огороды, вот и прибыток выйдет. Но то когда еще будет, а в горшок что-то класть нужно было уже ныне.
И, в довершение всего, княжий человек, раз в пять лет собирающий с окрестных сел мыто, именно об нынешнем годе должен был явиться. Смысленые мужи — все в годах, с опытом и крепким хозяйством, поминали о том сквозь зубы, говоря, что давно след бы самим обоз с мытом каждый год собирать, да в стольную Власту слать, чтоб не выходило такого разорения каждые пять лет, и в такой миг под руку им лучше было не подлазить.
Но жизнь, что вешняя вода, везде проточит себе щелку — да и потечет дальше.
Она и текла.
Поля уже обжали, и ныне неспешно убирали огороды, ворошили на лесных полянах скошенное сено, судили-рядили, стоит ли будущей весной распахивать гарь, все ж далековато до нее. Но землица уж больно хороша — так от, откажешься, а она за пару лет молодым лесом порастет — и тогда уж корчевать замаешься…
Пока ничего не решили, но в трактире дядьки Ждана теперь все чаще вечерами собирались крепкие хозяева и склонив матерые загривки, что-то обсуждали тесным кругом. И все чаще лесовиковские мужи, особливо из тех, что жили большими семьями на несколько поколений одним подворьем, поглядывали на взрослых сыновей.
Вслух о том не говорилось, но в воздухе отчетливо витало — коли грядущую зиму благополучно перезимуем, то быть весной на гарях новому селищу.
Как бы там ни вышло весной — а пока работы стало меньше, и на окраине Лесовиков, за лекаркиным подворьем, мало не впритык к тыну, бодро застучали топоры.
Новая изба подымалась светлая, просторная.
Я, было, попыталась вмешаться, образумить мужиков — почто мне одной такая-то? Но меня погнали с насмешками, а дядька Ждан, когда я пожаловалась, только шикнул — цыц, девка! Не бабского ума то дело, тебя, небось, пироги в печь ставить не учат — от и ты не учи мужей, как избу подымать. А детишек народишь — ещё благодарить станешь, что тебя, глупую, не слушали.
Я тогда горькие слова, что наружу рвались, проглотила, только поклонилась благодарно доброму хозяину.
В конце концов, за лето отболело, да новое наросло — и хоть щемило порой ретивое, хоть и подкатывало под горло тоской, а в зеленую воду от беспросветности, да от собственной ненужности кинуться уже не тянуло.
Только вот на мужей спокойно смотреть не удавалось, и с души воротило — их, славных, знание, кто я есть, от меня не отвернуло, и вроде даже наоборот вышло. Ведь, коли нет у бабы мужа, хоть бы и где он обретался, то и приударить за такой не грех… Иные во хмелю решали руки распустить, но с теми я быстро управлялась, а кто и втрезве являлся, с подарками, да на ярмарку зазывал — вот с теми что делать, я не ведала. Терялась.
Дядька Ждан хмурился, я щерилась, матушка Твердислава непреклонно поджимала губы и выпихивала меня к ухажёрам, подарок с благодарностью принять, словом перемолвиться. Я бы, может, и воспротивилась — да уж больно у матушки Твердилавы рука тяжелая, она и за косу непокорную вразумить может, и скалкою по хребту…
Вот и шла, не смея перечить хозяйке, и с нетерпением дожидалась, когда в собственную избу сбежать смогу. А для себя решила, что на следующий год мне трактирной подавальщицей не бывать — стану промышлять травы в лесу, отправлять в город с торговым обозом, и с того жить.
