Она горько, надсадно вздыхает:
– Как рассказать мне вам? Тяжко…
А сама ведь ждет, что я буду просить ее поделиться. И правила партии я принимаю. Легко ее я укоряю:
– Ну что же вы! Не волнуйтесь – мне довериться вы можете.
Она лишь всплескивает руками:
– Не подумайте! Вам я доверяю. Да только до больного стыдно мне об этом говорить.
Отвечаю я ей, будто с заботой:
– Не бойтесь.
Асия глаза опускает и затем со мной делится, будто нехотя, осторожно:
– По правде, помочь вы мне можете, – объясняет, – А дело как было: мой отец, соблазну поддавшись, с азартом сыграл с одним человеком в баккара. Да сильно он проигрался … Денег много оставил, а вместе с ними кулон – из лунного ашаханского камня. Сейчас, вы знаете, ценится он высоко. Но проблема не в том – его мать, покойная, мне завещала. Память…
– И как же в этом нелегком деле я могу вам помочь? – задаю ей вопрос.
Она с мольбою глядит на меня:
– Его выиграл Ларре.
Я удивленно гляжу нее:
– Вот как! И что же Таррум помочь жене друга не может? – равнодушно у нее узнаю.
Она старается – вся будто трепещет. Хороша ее странная, мастерская игра.
– Я просила, – она сокрушается, – Но он отказал – у самого сейчас проблемы с деньгами. После войны империя вся обнищала… А мой муж к другу с мольбой не пошел. Сказал, что карточный долг – дело мужской чести, не моего ума дело.
Она замолкает. Потом продолжает:
– Понимаете, этот кулон для меня очень дорог. Прошу вас, умоляю! – жарко произносит она, – Помогите! Вы Ларре – кузина. А родни не столь много у норта. В ваших силах на него повлиять.
Я смеюсь горько и грустно:
– Вы ошибаетесь.
– Пусть так, – она признает и затем с осторожностью намекает мне, – Но у вас есть доступ к его вещам… – потом вскрикивает, – О нет, то, чего я прошу, до чего недостойно!
– Хотите, чтобы я передала вам эту вещь? Без ведома Таррума? – уточняю.
Она смотрит на меня, и в ее глазах нет ни единой застывшей слезинки. Сухи они и холодны. Один трезвый и смелый расчет. Собравшись с духом, нари мои слова подтверждает.
И я знаю, понимаю, что нари Бидриж до мелких мелочей продумала заранее все, подгадала и нашла подходящий момент. Одно необычным мне кажется: почему любовника, ночи с которым любила проводить, сама не попросит? А Асия мне все обещает:
– Вы не подумайте, – говорит, – для вас я все сделаю. Деньги найду.
Задумчиво гляжу на нее:
– Ваши монеты мне не нужны, – также расчетливо, надеясь на выгоду, я ей отвечаю.
***
Оставшись одна, нари Бидриж достает бумагу из дубового секретера. Шелестеть она начинает белыми, чистыми листами и принимается срочное письмо тут же строчить. Водит пером, заточенным остро, и убористо пишет:
Затем Асия подзывает слугу. Не говоря ничего, протягивает ему в руки конверт. Тот кивает и покидает ее.
И послание вовремя достигает опасного адресата.
Шла она со страхом, воровато оглядываясь назад. Прижимала к груди горячий сверток. У самой сил не было, но ступала вперед, дальше. А шаги были тяжелыми, грузными. И все чувствовала, как по ее ногам течет густая и теплая кровь.
А в лесу выли волки. Со страхом она смотрела на грозные силуэты деревьев, что на ветру покачивались и своими ветвями угрожая размахивали. По ее спине от боязни обильно лился пот. Шарахалась женщина от каждой едва мерещащейся, трепещущей тени. А сама богам всем молилась. Хоть бы волков в чаще не встретить! Хоть бы не столкнуться с дикими детьми этого леса.
Деревня же осталась далеко позади. Повезло – ее там никто не заметил. Не услышал, как она мычала, страшась вскрикнуть, мучаясь от нелегких потуг. Но ее ребеночек на счастье легко вышел, быстро. Седьмой. Крепенький мальчик…
Его завернула в свой старый платок и вышила немудрое имя простыми и крупными стежками. Азарий. Как прадеда звали. «Светом озаренный» – означало оно … Ну и пусть, что ее дитятко погибнет с самым первым лучом, ни дня прожить не сможет в страшном лесу. Зато его имя светло, будто ясный весенний день.
Не нареченные, как в народе ходила молва, дети к своим матерям потом возвращались. По ночам своих родительниц звали, прося их назвать, а потом того ужаснее наяву приходили. И там уж и к себе, за чертог, забирали…
Она остановилась и положила дитятко на ковер из мягкого болотного мха. А мальчик молчал, лишь голубые глазенки распахивал. И смотрел так пронзительно, что боялась в иной раз мать взглянуть на свое чадо. Сама не призналась бы она ни за что, как стыдно ей пред ним было.
Сперва ведь даже она решила, что плод из нее мертвым вышел. Не кричал, не плакал, на свет появляясь. Спокойный, смирной… Обрадовалась было, что проблема сама разрешилась. Но от беды не уйти никогда.
И вот положила его на студеную землю. Сама не нашла сил жизнь погубить, в колдовской лес притащила мать младенца. Седьмой ее отпрыск. А всех не прокормишь.
Так и ушла. Но в сердце тяжесть лежала.
Прошло время. Мерз младенец в тонком платке, но кричать не пытался. Ни звука, даже самого тихого, он не издал.
