– Нет, – подражая людям, машу я головой – движение, совсем не свойственное волку, – Отдам, когда покинем Аркану, – обещаю я.
Женщина недовольно поджимает губы и, передергивая плечами, просит меня:
– Тогда хотя бы покажите.
Я распахиваю душаще-узкий ворот платья, обнажая шею и плечи так, чтобы был виден переливчатый мутно-белый камень.
– Достаточно. Спасибо, – благодарит Асия, но я чувствую, что напряжение не покидает ее. Как положено благородной, она сидит, гордо выпрямив спину, но при этом в осанке собеседницы ощущается тревога.
– Долго едем, – вдруг замечаю я.
– Да, – рассеянно отвечает нари, задумчиво глядя сквозь меня, – По вечерам много повозок бывает, – поясняет она и затем резко приказывает, заметив, что я пытаюсь отодвинуть занавеску с окна, – Не нужно. Вас могут заметить.
Я щурю глаза и вижу, что ей не по себе от моего пристального взора, хотя лицо женщины не дрогнуло ни разу. Затем, наперекор ей, я открываю окно. Полумрак повозки озаряется кипенным лунным светом.
Ладони жены норта Бидриж все влажные. Я чувствую тонкий запах ее нервного пота. И эта тревожность передается мне. Разве она не должна радоваться тому, что заполучила дорогой ей кулон?
– Мы успеем до закрытия ворот? – задаю ей вопрос.
Я ловлю в ее голосе странное облегчение. Почему? Почему Асия ощущает его? А потом понимаю – потому что я сама подняла скользкую тему.
– Нет, – качает она головой, – Вы переночуете в моем доме и покинете Аркану завтра.
– Мы так не договаривались, – зло бросаю ей.
Нари Бидриж улыбается обманчиво мягко:
– Не переживайте. Вам не о чем беспокоиться.
Это меня и тревожит…
– А ваш муж уехал на границу с Бергом вместе с Ларре? – интересуюсь я.
– Да, – кивает женщина, не стремясь продолжить со мной разговор.
Мы едем в тишине. Слышен лишь шум стучащих по мостовой колес. Как вдруг неожиданно я ощущаю едкий, подобный кислоте, панический страх. Он, жаля, продирается по моему позвоночнику и обволакивает меня густым туманом.
– Остановите повозку! – громко кричу.
Асия переводит на меня взгляд и кажущимся спокойным голосом произносит:
– Не тревожьтесь, – мягко просит меня. А сама ведь ждала, что я так отреагирую. Ждала и боялась…
– Остановите, – рычу я совсем по-звериному.
А страх все нарастает. Непривычное, неприятное чувство. Когда оно еще раз так овладевало мной? И тут я вспоминаю.
Чутье зверя не подведет. Рядом инквизитор. И не один,
Повозка останавливается. Асия Бидриж смотрит на меня прямо, в упор и, уже не таясь, приказывает:
– Кулон! – жестко велит она.
Я ненавистно смотрю на нее:
– Снимете его с моего тела, – яростно говорю ей, скаля зубы.
– Договорились, – вдруг хладнокровно улыбается нари.
В тот же миг двери распахиваются. В повозку непрошеным гостем врывается яркий лунный свет. И я вижу людей, не имеющих запаха, но которых мне удалось недавно почувствовать. Они стоят замерев, словно ледяные скульптуры. Не шелохнутся. Даром, что в поверьях, старых сказках их зовут
Все-таки это была западня.
Я резко достаю из голенища сапога кухонный нож, что стащила в поместье Ларре Таррума. На серебряной стали все еще виднеются следы крови Инне, и я ощущаю его запах.
Не дамся! Живой не дамся…
И, разворачиваясь, вонзаю его в тело прекрасной нари. Той самой, что дала пред всеми богами клятву верности своему мужу Лени. Той, что находила утешение в объятьях Ларре. И, наконец, той, что сама вонзила нож мне в спину.
Служащая серому гнету кобринской инквизиции. Даром, что платье Асия надела того же безликого цвета.
Она издает стон и удивленно смотрит на меня. Затем переводит взгляд на нож, торчащий из ее груди. Глаза нари широко и испуганно распахнуты. Кровь окрашивает ее светлое платье в чернильно-черный цвет.
Фасций с бельмом на левом глазу улыбается, но на его лице я не вижу ни радости победы, ни горечи от того, что я нанесла вред благородной, служащей карателям женщине. Лишь холод… Мертвецкий холод.
От его руки отползает ко мне непроглядно-черная змея. Тень движется по выложенной булыжником мостовой, вьюном изгибая свое тонкое тело.
Но я не боюсь. Не стою, замерев, как тогда, а готова напасть.
Кольцо, некогда надетое Ларре, чтобы я не обернулась волчицей, все горит, раскаленное. Волшба инквизицию чует…
А фасции кругом окружили повозку. Не выбраться, не скрыться…
Тень подползает.
А я вдруг понимаю, что ее тогда остановило. Ведь во время прежней встречи я думала о горячем пустынном солнце, о жарких раскаленных барханах. Извечная истина: тьма чурается света.
Творение карателя вьется у моих ног.
И вспоминаю. Не Айвин.
Мои руки горят. Кольцо, что вода, растекается по пальцам. И скупые на эмоции инквизиторы стоят ошеломленные.
Я беру в руки тень, присланную карателем. Она бешено, будто на горящих углях, остервенело в агонии изгибается, но я держу ее крепко, не позволяя выбраться. Мои руки наполнены светом… Они слепят.
