– Так, будешь перебивать, я заткнусь, – нахмурился Марк, услышав очередной комментарий Насти. Та в ответ хмыкнула и пытливо на него посмотрела, ожидая продолжения. – В кустах, да. Не учли одного. Кусты, судя по всему, обильно полили и трахались мы в грязи. Но по пьяни ничего не заметили. Ну а когда вернулись к нашей компашке, тут уже ржали все. Что ничуть не удивительно. Два чумазых человека, причем один с характерными грязными отпечатками на джинсах.
– Вонявшие похотью и блудом, – добавила Настя. – Зафиксировано.
– А зачем тебе это? – полюбопытствовал Веня.
– Затем, барон Попкорн, что я стану неебаца писательницей и срублю кучу бабла за книжку про еблю, – сварливо ответила Настя. – Ладно, не бздите. Это для сценариев. Вдруг пригодится.
– Уж надеюсь, что бить в гонг и срать под себя мне не придется, – ехидно протянул Марк. – Сереж, а ты чего молчишь? Давай, делись.
– Мой первый раз странным был, – хмыкнул тот и, неожиданно покраснев, виновато улыбнулся. – Сложно о таком рассказывать.
– А ты водочки бахни, – посоветовал ему Олег, протягивая бутылку.
– Не, не. Я лучше пиво. Не так в голову дает.
– Какая водка, Бессмертный? – встряла Настя. – Половинкину пробку понюхать хватит, чтобы мы потом его полночи успокаивали. Давай, Сереня. Выкладывай все грязные подробности.
– Тебе лишь бы позубоскалить, – улыбнулся Сергей. – Ладно, раз все делятся… Первый раз… с нянькой он был. В детдоме. Мне шестнадцать было. Няньки наши и воспитатели любили перед выходными на кухне погудеть. Ну а некоторые из наших им компанию составляли. Те, что постарше, само собой. Я тогда наказание отрабатывал. Сортир мыл. Воспитательский. Стою себе, никого не трогаю, тряпкой по унитазам прохожусь. И тут в сортир нянька наша вваливается. Варвара Антоновна. Просто в говно. Умылась она, значит, а потом на меня так красноречиво посмотрела. И говорит: – О, Мальцев. Скажи, Мальцев, а ты пизду видел?
– Ебать, – не сдержавшись, пробормотала я.
– Ага, – улыбнулся Сережа. – И юбку задирает. А потом подмигивает и говорит: – Иди сюда. Любви тебе отсыплю. Ну, суть да дело, сказала она, что трахаться хочет. Да не абы с кем, а с карликом. Интересно ей, каково это. Ну и добавила, что обижать меня никто не будет, если соглашусь. А если откажусь, то очень ее обижу. Видел я тех, кто в немилость к нянькам и воспитателям попадал. Поэтому и согласился. Это сейчас понимаю, что неправильно это все было.
– Неправильно? – удивленно переспросила Настя, оторвавшись от блокнота. – Не, Сереня. Это не неправильно. Это пиздец. Износ в чистом виде. С шантажом еще.
– Да сейчас что об этом говорить, – отмахнулся Сережа. – Давно это было. Но и забыть не получается. Но Варвара слово сдержала, хоть и пьяная была, под крыло свое взяла. До выпуска меня никто не трогал. Пусть и приходилось отрабатывать эту привилегию. То в кладовой, то на кухне за плитой вечером, то в беседке на улице.
– И ты терпел?
– А куда деваться, – пожал плечами маленький человек. – Детдом – это не школа. Это в разы хуже, особенно, если ты слаб. Вот и приходилось через собственную гордость и отвращение переступать.
– И что, пизда эта до сих пор там работает? А то мы б к ней наведались. Показали бы, что бывает, когда карликов ебешь…
– Нет ее уже. Через полтора года после выпуска белку поймала и в окно шагнула, – тихо ответил Сергей.
– Синька – чмо, – резюмировала Настя.
– И за это надо выпить, – кивнул Сережа, поднимая банку пива.
Слушая чужие откровенные истории, я невольно задалась вопросом. Как они так легко и непринужденно об этом рассказывают? А потом поняла, что эти люди и правда семья. Не без уродов, не без калек, но все же семья. За язвительностью Насти отчетливо виднелась тревога и гнев, когда Сережа рассказывал свою историю. Марк понимающе и без улыбок слушал рассказ Вени-Кукурузы, который сталкивался с домогательствами одного больного на голову соседа. А потом все вместе смеялись над похождениями Олега в женском общежитии и его неудачном побеге от вахтерши, которая фактически вышвырнула любвеобильного пацана в окно со второго этажа. И понимающе кивали, когда Тоня рассказывала о своем выпускном, где тоже случилось много чего странного.
Здесь никто никого не осуждал, а если и подъебывал, то беззлобно, веселья ради. Как подъебывают обычно родные люди. И та же Настя, без тени стеснения подтрунивавшая над Сережкой, обнимала и утешала маленького человека, пока никто не видит. А тот улыбался и жмурился, как довольный кот, что Настю только веселило. В этот вечер на лесной полянке не было коллег. Только свои. Родные.
– Так, родные, – громко произнес Сема, когда Катерина Львовна закончила рассказывать о своих подростковых похождениях и в игре был объявлен перерыв. – Давайте поднимем бокалы, бутылки и банки с пивом.
– Хуясе, – почти искренне восхитилась Настя. – Тост! Сема! Тост!
– Мне, пожалуйста, средней прожарки. Не люблю горелый хлеб, – буркнул Марк, заставив меня рассмеяться.
– Прожарят тебя попозже. Как упьются дешманской сивухой, – фыркнула Настя. – А ну, едала завалили! Дайте большому боссу договорить!
