— Случилось? Ну, мы просто дурачились с нашими членами, вот и все… у нас была эрекция, а потом мы… Не могу вспомнить, что мы делали… — Он нахмурился, пытаясь вспомнить, затем вздохнул, — о, да, теперь припоминаю… ну, что мы обычно делали — мой друг и я… Джейсон, его звали… Джейсон Эдвардс. Мы были в домике из прутьев, который сами построили и вместе там дрочили… своего рода соревнование, например, кто кончит первым или больше… или дальше… Это было лучше всего. Мы остановились именно на этом, как в состязании плевками. И, пойми, он был примерно на шесть месяцев старше меня, или в любом случае более просвещенным, чем я, потому что у него была сестра, ей было 15, и он вытащил диаграммы из ее коробочки с «Тампаксами», рисунки «Тампакса», вталкиваемого во влагалище одним пальцем. Он показал их мне и сказал: «Послушай, это то, куда ты вкладываешь свою штуку, прямо сюда». Фантастика! На этих рисунках, диаграммах, дающих все в разрезе сбоку — матку, лоно, трубы и все такое — художник в силу какой-то странной причины изобразил изумительно круглую, нахальную, провокационную, прямо как у Джейн Фонды[28], задницу! Вот как у нас появилась мысль… идея заднего прохода — его и моего — как своего рода возможного заместителя влагалища… Или, по крайней мере, для онанизма, которым мы в тот момент занимались. В любом случае мы пару раз попробовали — но это не особенно меня захватило… Я даже не помню, кончал ли я… Меня тогда больше тянуло наблюдать, как раздевается его сестра. Мы смотрели на нее через окно ванной, она стояла перед зеркалом и массировала свои груди, и это было очень захватывающе… И я начал представлять ее, когда дрочил… мой первый образ при онанизме… помимо диаграммы девушки из «Тампакса», которая на самом деле не в счет, потому что у нее не было лица… не было даже головы и плеч, черт возьми! И ног! Абсурд. Дело в том, что когда я пару раз трахал Джейсона в задницу, я представлял себе, что трахаю его сестру. — Он поднял взгляд на Бориса и сухо хихикнул, как будто сознавая, что, возможно, воспринимал себя слишком серьезно. — Очень здоровое воображение, а, доктор? Ничего из твоего пресловутого «гомика-уесоса» в такого рода взаимоотношениях, верно?
Борис улыбнулся и сказал с интонациями доктора Стрэнджлава[29]:
— Их бин правда, что ты мне рассказать абсолютную правду? Никакого сосания?
— Нет, — Тони печально покачал головой, — вот как было дело.
— Довольно тепличное существование… для того, кто надеется завоевать неуловимые чувства… страны… надежды легендарного «Обывателя».
— Дело в том, что у меня хорошее воображение… вникаешь? И все, что я пытаюсь сказать об использовании эпизода с голубыми в фильме, состоит в том, что нам придется, в конце концов, использовать какие-нибудь женские прелести… или, скорее, прелести парней, близкие к женским. Если ты попытаешься романтизировать трахание в задницу молоденького, гибкого, с гладкой кожей мальчика, тогда то, о чем на самом деле будет идти речь, будет траханием девочки. Верно?
— В задницу?
— О, черт… в задницу, в передок, в ладошку — в любое место… но это по-прежнему будет девочка… мягкая, теплая, свернувшаяся калачиком, с гладкой кожей цыпочка — а не какая-то костлявая, волосатая задница.
Борис задумчиво кивнул.
— Я только хотел как следует встряхнуть эту идею, прежде чем мы ее выбросим на свалку… Рассмотреть со всех сторон, загнать ее на кол и подождать, не будет ли кто-нибудь ее приветствовать…
— Или, — добавил Тони, — как бы выразился великий С. К. Крейссман: «Немного поколотить ее и посмотреть, получим ли мы какой-нибудь гешефт».
— Верно, — сказал Б.
Тони вздохнул.
— И теперь мы знаем. — Он отпил глоток. — Я думал, что скоро схвачусь за топор.
— А я думал, ты собирался уйти.
— Никогда, маэстро.
— Ну, что мы должны решить: сколько эпизодов — 4 из 23 или 5 из 18. Сейчас уже ясно, что будет очень затруднительно, может быть, невозможно, отвести на эпизоды с лесбиянками и нимфоманией до 25 минут на каждый — так что у нас остается, в идеале, 40 минут на остаток картины. О'кей, у нас все еще в запасе «Идиллическая», «Нечестивая» и «Кровосмесительная». Я просто рассуждаю, хватит ли времени сделать все три. Чувствую, даже уверен, что в «Нечестивой», в «Монахине и Аферисте», в «Священнике и Шлюхе» может быть что-то очень даже забавное. Чуть-чуть пресловутого «комического облегчения», а, Тони?
— Нам надо будет придерживаться хорошего вкуса.
— Никаких туалетных шуток о священнике.
— Верно.
— Теперь позволь спросить тебя — как насчет последнего? Как это вырисовывается в твоей великой тыкве? Мать — сын? Отец — дочь? Брат — сестра? Мы должны следовать нашим самым личным импульсам в этом эпизоде. Теперь скажи мне, хотелось бы тебе больше трахнуть свою дочь или свою маму… предполагая, конечно, что твоя мама в полном порядке и ей 32 или 33?
— 32 или 33? Боже, разве это возможно? Какой возраст будет у меня?
— 16 или 17.
— Хм-м, — Тони поднял брови, явно заинтригованный. — Рыжеволосая?
— Может быть.
