Да, Рома не любит женщин. Да, он никогда не сможет ответить ей взаимностью. Все это Юна понимала — и вынуждена была смириться. Но искушение прижаться к его губам было так велико, что справиться с собой Юна не смогла. И пусть для Ромы это останется коротким ничего не значащим эпизодом, минутным помутнением или досадным недоразумением, Юна получит свой кусочек радости. Ведь не оттолкнет же он ее, в конце концов, брезгливо отплевываясь?
Затаив дыхание, Юна медленно приподнялась на цыпочках, ожидая, что Рома пресечет ее, пока не поздно. Но он замер, не шевелился, будто бы сам не хотел ее отпускать. И Юна решилась. Зажмурившись, поцеловала его. Горячие и мягкие губы с привкусом шоколада… Тело окутала сладкая, почти болезненная истома. В кровь будто кто-то впрыснул расплавленный металл, живот налился жаркой тяжестью, колени подкосились. Юна застыла, стараясь продлить мгновение хоть ненадолго. Знала, что не может продолжить, не имеет права запустить руки под его рубашку, сорвать всю лишнюю ткань, чтобы прижаться к обнаженной коже. Господи, как же сильно она хотела Рому в те мучительно короткие секунды! Будь на его месте любой другой, Юна бы, не задумываясь, отпустила вожжи морали и приличий, и позволила себе до дна испить чашу удовольствия, чтобы заполнить ноющую пустоту.
Игорь. Во всем виноват Игорь! Разве справедливо было так долго ее держать на сухом пайке? Посадить на диету не только гастрономическую, но и сексуальную? Голод стал таким всеобъемлющим и сильным, что без труда растоптал все доводы здравого смысла. Юна чувствовала, что если не нарушит хоть один запрет прямо сейчас, то сойдет с ума. Она, черт возьми, заслужила утешиться! А Игорь… Нет, он не достоин таких страданий.
Мысленно взяв себя за шкирку, Юна рывком отстранилась от Ромы, тяжело дыша.
— Прости… — она схватилась за ворот футболки и потрясла ее, чтобы хоть чуточку охладиться. — Я не хотела…
— За что? — Рома осоловело посмотрел на Юну и облизнул верхнюю губу. На лбу у Кулешова выступили капельки пота, дыхание участилось. Кажется, парень перенервничал из-за нее, и Юне стало стыдно вдвойне.
— Ну, ты… И Вадик… — она с трудом отвела взгляд о его губ. — Я ничего такого не хотела… Вы же не поссоритесь? Из-за меня?
— Ах, это… — окончательно смутился Рома и, спешно отвернувшись, склонился над электрическим чайником. — Ему знать необязательно.
— А?.. — Юна осознала, что не расслышала последнюю фразу, потому что пялилась на узкий мужской зад, обтянутый джинсами. Да что ж, черт побери, с тобой творится, Лебедева?! Даже стриптизер на девичнике, этот мускулистый бронзовый Адонис, не вызвал в ней и крохотной доли подобных эмоций!
— Вадик, — не оборачиваясь, повторил Рома. — Ему не скажем.
— Да. Разумеется. Не скажем, — закивала Юна и сделала вид, будто что-то ищет в сумочке. — Слушай, а у тебя нет шоколада?
— В смысле — чтобы есть? — Рома выпрямился и нахмурился, потом хлопнул себя по лбу. — Ну да… Прости, туплю… Есть, шоколад, есть, да… Черный, молочный… Коробка вот. С орехами. У тебя же нет аллергии? Мы бабульку снимали. На камеру. Ну, бесплатно. И вот она принесла в благодарность… «Золотые купола»…
— Пойдет, ага, — Юне казалось, что она вот-вот станет первым человеком в мире, который умер от неловкости.
Вцепившись в коробку, как в спасательную соломинку, Юна дрожащими пальцами разорвала пленку, со второй попытки подцепила конфету и, разодрав фольгу, целиком запихнула в рот, радуясь, что запретная сладость помешает ей наговорить еще каких-нибудь глупостей.
Шоколад… Боже, как она соскучилась по этому вкусу! Конфета таяла на языке, даря радость, покой и блаженство. Прикрыв глаза, Юна застонала и рухнула в кресло на колесиках.
— Как вкусно… — прошептала она с набитым ртом.
И лишь засунув за щеку еще одну дозу калорий, заметила, что Рома застыл, напряженно глядя, как она безбожно и не слишком эстетично расправляется с плохими углеводами.
— Прости… — Юна виновато подняла брови. — Ты, наверное, думаешь, что я дикая… Но если я сейчас не сделаю что-то очень плохое и постыдное, то взорвусь.
— Понимаю… — Рома прерывисто втянул воздух и, опустившись на корточки, открыл шкафчик под чайником. — Тебе черный? Зеленый? Есть кофе три в одном, но у него мыльный привкус…
— Чай будет в самый раз, — Юна выбросила третью золотистую обертку и только потом почувствовала, что накал страстей отпускает.
Они с Ромой в неловком молчании выпили по кружке горячего напитка, и Кулешов, извинившись, засел за обработку фотографий. Юна тихонько устроилась на одном из ящиков, слушая, как пощелкивают клавиши и едва различимо жужжит системный блок.
Правила вежливости предписывали не злоупотреблять гостеприимством, но Юне страшно было даже представить, как она пойдет куда-то в ночь одна. И, собравшись с духом, выложила Роме всю историю ссоры с отцом.
— Понимаешь, какое дело… — подытожила она свою печальную исповедь. — Я бы поехала к Ирке… Ну, к подруге… Но она куда-то уехала. И если ты не против…
— Оставайся, — перебил Рома. — Вообще не вопрос!
— А Вадик?
