Можете нас поздравить! 3540, 52 см, глазки серьезные, папины. Дед считает, что у малыша лоб академика, предлагает назвать Марком в честь Сканави. Только, говорит, очки надеть — и одно лицо. Рома кричал, что только через его труп. В общем, пока думаем)
Июнь выдался таким душным, что Юна едва пережила последний месяц беременности. И теперь, как только свекровь со своим страхом сквозняков ушла, Юна распахнула окно послеродовой палаты и прижалась лбом к прохладному стеклу. Как вообще можно застудить грудь в плюс тридцать? Хорошо, что Юна успела закончить майскую съемку, а Вадик посуетился и набрал им с Ромой заказов на свадебный сезон: смогли оплатить аренду уютной двушки около парка на полгода вперед. Будет, где гулять с ребенком.
Ребенок… Сын… Вроде предельно понятные слова, а за ними столько чувств, которые никак не помещаются внутри… Голова кругом. Будто почувствовав, что о нем вспомнили, безымянный человечек в пеленках поморщился, недовольно насупился и, покряхтев, завозился.
Юна подскочила к кювезу так быстро, как только позволяли швы между ног: лоб академика не смог протиснуться во внешний мир без легкой помощи скальпеля. Сидеть, конечно, было еще больновато, но эйфория придавала сил. Аккуратно и бережно Юна взяла ребенка на руки, прижала к себе, и перед глазами все поплыло. Врачи предупреждали насчет послеродовой плаксивости, но Юна все равно не ожидала, что реветь, пусть даже от радости, она будет чаще, чем писать.
— Ну, привет, Романыч, — прошептала она, вглядываясь в личико, которое еще недавно могла себе только воображать.
Романыч моргнул и попытался посмотреть, откуда исходит звук. И не надо было разворачивать пеленки, чтобы понять: у Юны на руках мальчик. Даже не так. Мужичок. Что-то неуловимо мужское было в выражении лица, в каждом движении мимики.
Когда Романыч только родился, в зале стало так тихо, что Юна чуть не умерла от ужаса. Ее охватила паника, она вцепилась в Ромину руку так, что у него остались синяки:
— Он ведь живой, да? Живой? Почему он не кричит?
— Успокойтесь, мамаша, сейчас носик почистим… — проворчала пожилая врач.
И действительно: что-то хлюпнуло, шлепнуло, и до Юны донеслось жалобное мяуканье.
— Точно мальчик? — не успел уточнить Рома, как вдруг ребенок освоился, продышался и перешел на такой мощный бас, что у окружающих заложило уши.
— Мальчик! — фыркнула медсестра. — Мужик! Слышь, Людка, не иначе оперным будет.
— Голос-то, как у отца твоего, — Рома с улыбкой склонился над Юной, но тут же осекся.
С того самого дня, как Юна вернула отцу деньги за отмену свадьбы, имя Лев Львович Лебедев перестало для нее существовать. И Рома, и Вадик, и Ирка, и даже родители Ромы периодически заводили разговор издалека на тему «кровь — не водица», «родной человек, как-никак», «мы с годами моложе не становимся», но Юна проявила твердость. И ближним пришлось смириться, что есть табуированные темы, о которых заикаться не стоит.
Юна не позвала своих родителей на свадьбу с Ромой. Подарки отправила обратно. Когда у нее брали интервью по поводу модельной карьеры, на вопросы об отце всегда отвечала «без комментариев».
Потом, забеременев, немного размякла. По настоянию Иры все-таки встретилась с мамой. Елена Геннадьевна честно пыталась какое-то время быть ласковее, но когда снова начала лезть во все от выбора врача до цвета коляски, Юне пришлось обозначить границы. Вот и сейчас следовало, наверное, позвонить маме и обрадовать статусом бабушки, но Юна как будто искала все новые и новые причины этого не делать. Даже и Матлаховой уже успела набрать — с ней сложились на удивление теплые отношения. То свекры приходили, то кормление, то педиатр… И все никак. Романыч на ручки захотел — тут уж не до телефона.
Не успела Юна присесть полубоком, подложив подушки, чтобы не болели швы, и попробовать приложить Романыча к груди, а то в первый раз он особой охоты не проявил, как из коридора послышались знакомые голоса.
— Убери сейчас же, тут нельзя цветы… — тихо возмущался Рома.
— Какое нельзя? Где ты видишь, что нельзя? Что они вообще понимают?
— Вадь, нас выгонят сейчас на фиг… Шампанское?! Ты совсем? Ей нельзя, она кормит!
— А кто сказал, что это ей? У меня крестник родился или не у меня?!
Юна не сдержала улыбку и передумала доставать грудь. К счастью, Вадику не надо было стучать, чтобы о его приближении услышали все в радиусе десяти метров. С таким крестным отцом Романыч не сможет долго оставаться серьезным.
— Ну, и где наш парень? — Вадик бесцеремонно распахнул дверь, прежде чем Рома успел ему помешать и намекнуть, что ребенок может спать или есть.
Вадик являл собой праздник в миниатюре. В одной руке сжимал охапку цветов и разноцветных воздушных шариков, в другой — бутылку шампанского. На шее висел фотоаппарат, а от красной рубашки рябило в глазах. Как он умудрился в таком виде пройти мимо охраны и медсестер, Юна не стала даже гадать. В лексиконе Вадика не было слова «невозможно».
