Арасси с изумлением посмотрела на Миланэ, а та только развела руками, прижав уши; хвост застыл в удивлении и непонимании. Нараяна же быстро, очень торопливо подкинула дров в камин, потом уселась на подлокотнике кресла:
— Сядь сюда ровно, Арасси, гляди сюда, на меня, будем смотреть. Ай… Ай да, всем нам, сновидицам, неприютно, натрудно живется… И явным, и неявным, и всяко-разным, и что только с нами… не… случается…
Вот что видела Миланэ: с удивлением и зачатками раздражения Арасси уселась там, где сказала Нараяна; блеснули в свете огня её красивые серьги; столь милые многим львам черты лица обрели острые тени; Арасси засуетилась в кресле, и Миланэ опытным глазом дисциплары поняла зачем — она желала принять закрытую позу для сидения, чтобы лапа за лапу, а левая рука была вот так, а… но ей так не вышло, потому что Нараяна уверенно ухватила её плечи; затем Миланэ видела, как ослабла, расслабилась Арасси под пристальным взглядом старшей сестры, её черты изгладились, с них сошла острота, и взгляд стал то ли очень усталым, то ли бескрайне мечтательным, бестревожным, всматривающимся в нечто далёкое, почти бесконечное, а может — и действительно бесконечное…
В какой-то момент, после того, как установилась тишина, Миланэ хотела вмешаться, прекратить все эти непонятности. Но тут Арасси вся вздрогнула, закрыв глаза, а Нараяна её придержала:
— Шшшшш…
Так продолжалось ещё несколько мгновений, а потом Нараяна отпрянула, предоставив Арасси то ли дремать, то ли спать в кресле со склонённой головой.
— Что львица сделала с Арасси? — с волей в голосе вопросила Миланэ.
— Тише говори… Это не я, это она сама с собою так. Да и не только она. Несчастные мои юные создания, как вас калечат в ваших школах, что с вами делают…
— Я не понимаю, — строгая андарианка-Миланэ, наверное, впервые в жизни опёрлась левой рукой о ножны сирны, беседуя с другой Ашаи-Китрах. А это жест чрезвычайного раздражения, презрения, требования.
— Да я тоже много чего не понимаю. Оп, — поймала Нараяна безвольную Арасси, которая начала сползать в кресле; привычно и легко она взяла её на руки и уложила на ближайшую кровать. — Только не буди, скоро сама проснется.
— Что произошло? Зачем львица это делала? Зачем использовала против неё взгляд?
Несколько мгновений никакого ответа не последовало; вместо этого эта странная сестрина начала убирать один из столов, словно ничего не случилось.
— А как иначе мне высмотреть? — наконец, устало ответила Нараяна, смахнув крошки со стола и пригласив Миланэ присесть. Потом прищурилась: — Погоди: ты что, не знаешь о её…
— О чём? — пока ещё не спешила садиться Миланэ.
— Ты знаешь, что с ней происходит ночью?
Дочь Андарии медленно и осторожно присела на лаву.
— Знаю. Кошмары.
— Так чему удивляешься? Ведь сама её привела, так? — напористо, с непониманием спросила Нараяна.
— Нет. Нет-нет. Пусть львица погодит, а то мы совсем спутаемся. Мы пришли узнать кое-что об одной вещи…
Та вся изменилась в облике удивления, уши её привстали, она вся подалась вперёд.
— Ах вот оно что! Я то думала, что вы…
— Так сиятельная Нараяна знает о её ночных кошмарах? — легонько подложив пальцы для подбородка, облокотилась Миланэ.
— Ты мне расскажи, что знаешь. Только начистоту.
Она посмотрела вниз, на грубую дубовую столешницу и несознательно отметила, что на столе остались пятна от красной охры.
— Примерно раз в неделю ей снится кошмар: сначала её насилует тёмный лев, а потом топит в тёмном пруду. Арасси каждый раз всё понимает, но ничего не может сделать, и просыпается в панике. Все эти годы я бросаюсь и начинаю её успокаивать.
— Сколько лет длится вся эта история?
— Не знаю. С шестнадцати, наверное, — не смотрела в глаза Миланэ.
— С шестнадцати? — с недоверчивостью спросила Нараяна. — Как она справляется?
— Не знаю. Она привыкла, да и я… И, направду, хорошо об этом знаю тоже только я… Наставницы говорили, что так бывает, перед первым видением Ваала. А потом Арасси поняла, что это и есть Ваал. По крайней мере, она так твердит. Я лично не знаю… Это так необычно. Кроме того, она как бы… Мммм…
— Любит со львами? — сильно, залихватски ударила ладонью о ладонь Нараяна. Такой грубый жест вызвал отторжение у Миланэ; она посмотрела в глаза Нараяне — её взгляд был серьёзен и сострадателен.
— Точно. Говорит, что если переспать, то кошмары намного реже снятся. Говорит, что это такой у неё путь Ашаи: раздавать наслаждение, а иначе Ваал снова начинает душить во снах.
Нараяна тяжело поднялась, глядя на жарокрасный перелив огня в камине. Затем она яростно потёрла нос и уши.
— Нам двоим придётся несладко, но придётся ей остаться на луну. Или даже две.
— В каком смысле? — насторожилась Миланэ.
— Ей придётся остаться здесь. Мы попытаемся что-то сделать, — сестрина уставила руки в бока.
— Но у нас через несколько недель будет Приятие!
