— Она хотела увидеть огонь на ладони, потому что никогда не видела.
Кажется, Кайса запротестовала. Нараяна молчала, заняв полный, растерянный нейтралитет.
Огонь на ладони? Легко! Поднявшись, Миланэ молча повлекла львёну за собой к окну.
Итак, садись на колени — так легче. Рукава этой свиры подоткнуть невозможно… Снимать, что ли? Нет уж, это не приличествует, хоть вокруг одни самки. Что ж, не зря у Ашаи-Китрах есть подруга-сирна. Раз-два — вот уже рукава, безжалостно разрезанные, можно убрать повыше, чтобы оголить ладони и предплечья. Миланэ потёрла руки, стараясь понять, сколь хорошо сегодня к ней расположены силы Ашаи. Она уже много лет не терпела неудач в игнимаре, но с нею играть нельзя, неуважительное и смешливое отношение может дорого обойтись. Потом сжать вместе, призывая тепло придти к ней, и легко отпустить.
Львёна аж прижала уши, когда увидела первые, настоящие малахитовые вспышки огня на ладонях львицы; впервые в жизни видевшая это, непривычная, неверящая, она с благоговением глядела на это представление духа Ашаи. Огонь переливался синим и зелёным, он очень тускло освещал стол, корзины, давал проблески в окне, глазах и далёком зеркале…
Миланэ сквозь полуприкрытые веки видела её изумление и вдруг загордилась этим.
«Как бы там ни было, что бы кто ни говорил, но ты гляди, что может Сунга-Ашаи… Могут ли твои вершить такое? Может ли кто-либо вообще совершать такое?».
Но львёнка вдруг совершила неожиданное: словно желая увериться в реальности происходящего, она смело протянула ладонь прямо в пламя Ваала. Теперь она с открытым ртом наблюдала за тем, как ярчайшим алым оттенком горит её собственная ладонь, причём вовсе не обжигая. А потом совершила ужаснейшую ошибку: начала бить ладонью о колено и бок, пытаясь сбить огонь на ладони, что ей удалось. От неожиданности, даже испуга, пламя угасло на руках Миланэ. Испугалась она не только того, что одежда на львёне может воспылать от такого обращения (огонь Ваала даже горячее обычного!), но и того, что пламя вообще перешло к ней. Ведь это невозможно. Невозможно! Пламя Ваала не может передаваться ученице шаманаи, не-Сунге, не-верной, не…
Оно не может передаться той, кто не Ашаи-Китрах — так её учили всю жизнь!
Эта львёна ведь не найси, не ученица-Ашаи — как это возможно?
Ашаи-Китрах может стать только Сунга!
Пламя Ваала горит только на чистых ладонях Ашаи!
«О мой Ваал… Или ты уже не мой… Или ты не Ваал?..».
Тем временем, у маленькой шаманаи сразу началась столь хорошо знакомая каждой Ашаи неприятность: рука отнялась, в ней началось нестерпимое покалывание. Испугавшись ощущений, львёна прислонилась к стенке и закрыла глаза, пытаясь не застонать.
К ней в унисон бросились Нараяна и Кайса.
— Миланэ, ты чего? Зачем позволила ей игнимару трогать?
— Сестрина, превосходная, я не хотела, не нарочно, она сама… Дайте мне, дайте я! Нараяна, пусть львица скажет шаманае, что я знаю, что делать.
Естественно, что Миланэ знала. Ей-то не знать: в своё время она на занятия с игнимарой потратила столько времени, что хватило бы на что угодно; например, выучить весь Кодекс наизусть, не меньше. Она взяла ладонь львёны и начала встряхивать руку; та застонала — это было крайне неприятно, но Миланэ знала, что только так можно унять ужасное онемение.
— Сейчас у неё будет слабость, но потом пройдёт. По крайней мере, должно. Я первый раз вижу, чтобы у не-Ашаи принялся огонь.
— Ой, Миланэ, снова эти фокусы с огнём, — причитала Нараяна.
Дочь Сидны не совсем поняла, почему «фокусы» и почему «снова», но смолчала.
Кайса, похоже, не разгневалась на Миланэ и понимала, что её ученица, проявив свойственное любопытство, сама себе наделала неприятностей. Но хмурилась, не отходила. Подобрав сирну со стола, отложенную ранее, и вогнав её в ножны, Миланэ взяла свой плащ, небрежно уложенный недалеко от входа. Надо было уходить, и не потому, что Миланэ чувствовала себя неудобно и ущемлено (разве что самую малость), а потому, что не знала, как действовать; случай с игнимарой так вообще представился ей чем-то сумасбродно-балаганным. Это были такие обстоятельства, которые не вписывались ни в какие наставления, рамки, правила, и всякое действие предоставлялось само себе — нужно было принимать решения изнутри, только личной волей; собственно, кто-то должен исчезнуть из дома Нараяны: либо она, либо шаманая. Почему шаманая вообще очутилась в доме этой Ашаи — хороший вопрос, но его можно задать потом, потом-потом, а сейчас — уходить. В любой непонятной ситуации — отходи прочь…
— Пожалуй, дальнейшим присутствием я помешаю сиятельной старшей сестре и её друзьям. Прошу простить, но чувствую, что — пора.
Нараяна посмотрела на неё и только кивнула; похоже, она тоже так считала. Потом, словно нехотя, добавила:
— Всё-таки, если сможешь убедить подругу, то приводи снова. Не разозлюсь. Постараюсь помочь.
— Моя благодарность старшей сестре…
— А что касается тебя, так ты сама себе вполне поможешь.
— Спасибо, — зачем-то поблагодарила Миланэ, хотя было особо не за что.
— И я попрошу тебя…
— Я смолчу, — пообещала Миланэ. — Моё слово.
