— Так как, хотелось бы знать, шаманая попала сюда?
Кайса поглядела на Нараяну, всё ещё впившись в кусок мяса. Та на всякий случай перевела её слова, хотя шаманая, по всему, неплохо понимала сунгский.
— Лапами, — сказала Кайса.
— Северные земли отсюда льенов пятьдесят. Два дня ходу, не меньше.
Кайса пожала плечами: да, ну и что?
— И вас никто не остановил?
— А дольжен? — ироничное удивление Кайсы.
— Так-то да, так-то должен не пускать, — закивала Миланэ, разглядывая её наряд.
— Зачем? — повела ушами шамани. — Кайса никому зла не делает.
В разговор вклинилась Нараяна, аккуратно поставив локоть на стол:
— Кайса — шамани мягкой силы и доброго нрава, в отличие от некоторых. Она мало кому вредит, её сложно разозлить, — по-доброму, негромко отметила сестрина.
Дочь Севера прожевала своё и спросила у Миланэ, не отпуская темы:
— Так зачем Кайсу дольжен не пускать?
— Это — земли Сунгов. Они не приветствуют шаманай. Вы верите во вздорные вещи и подражаете нашей вере. Вот так, — Миланэ скрестила руки, но не как обычно, запихнув ладони вовнутрь, а правильно-грациозно, согласно жесту — положив их на внешнюю сторону плеч.
Кайса поняла плохо, попросила Нараяну перевести.
— Шамани не верит. А подражать всем этим… огонь на руках… и… Ваалам… никто не будет. Эта глупость.
— Конечно, кто бы ждал иных слов. Глупости. А не глупости носить зубы вот здесь, прямо у шеи, не варварство ли? — спросила Миланэ с вызовом.
— Почему? — Кайса с удивлением потрогала свою меховую накидку, на который были эти самые зубы. — Не нравится — можьно не одеть. А ты без Ваала выйти из дома не можешь. И без огня на руках тоже не можешь. Эта твоя тюрьма, — медленно, с этим северным говором и как-то очень страшно говорила Кайса.
— Ваал мне нравится. Игнимара, пламя Его — тоже нррравится. Понимаешь? Я сама одела это, я приняла это.
— Хорошо. Хорошея львица. Но знай навсегда: огонь на руке украдывает твою силу. А твой Ваал, дитя вашего духа, даёт ей путь в маленькие щели, а больше никуда. Ты в клетке со своей силой. А они, — потрогала она зубы на накидке, пригладила ожерелье, — придают мне сил. И греют.
— Мы слишком разные.
— Мы не разные. Ты — вольсунга, ты — Ашаи, а все Ашаи — больные шамани. Мы с тобой очень плохи, разруганны, но сёстры.
— Вольсунга? — повела ухом Миланэ, посмотрев на Нараяну.
— Ну, помнишь древнее самоназвание? Ваал-Сунги. Северные прайды его ещё помнят. Ваал-Сунги — вольсунги, — объяснила Нараяна, попеременно глядя на них обоих.
Так, ладно. Превосходно.
— Почему я должна тебе верить? — сощурилась Миланэ.
— Ты не дольжна верить, сновидица! — Кайса застучала по столу когтями. — Шамани верит не веря, иначе конец!
— Эта твоя подруга, Арасси, тоже этого не знает, так что я боюсь, что… — как-то робко начала Нараяна.
— Не знает чего? — вмиг вцепилась Миланэ, защищаясь.
— Что верить надо не веря. Что всякая вера… — начала сестрина.
— …это слепые глаза, тогда не видишь, — закончила шамани.
— Вот как. А я, выходит, сновидица, мне не надо верить?
На самом деле Миланэ чувствовала, что её заносит, что её скатывает в пропасть.
— Шамани сновидят, охотятся за силой во снах, смотрят в другое, так всегда было. Ты этого не можешь, потому что тебя посадили в клетку, и ты сама там сидишь, тебе нет куда убежать. Ты не умеешь то, что уметь такая ученица, — Кайса указала на свою львёну, что улыбалась во все зубы-клыки. — Она уже знает, как надо учиться карабкаться когтями по мирам и не срываться.
— Да ну. Такие вы… хорошие, а я — такая беспомощная, да? Так вы хороши, а Ашаи — столь плохи! Если мы такие заблудшие, Кайса, то зачем ты всё это рассказываешь? Я ведь и так не пойму, — с тоскливым, мерзким даже для себя сарказмом говорила дочь Сидны.
— Потому что есть долг, — молвила шамани, сообщая очевидность.
— Какой долг?
— Долг знания каждой шамани. Каждая передаёт знание, когда считает нужным. И даже когда не считает — вирд заставит. Вирд заставляет сейчас меня, потому что нашей встречи не дольжно быть, но она есть. Без долга пропасть всем львицам духа в этом мире, цанна!
— Передаёшь знание. Проповедуешь? Как те, в Гельсии, как их… Огнелюбцы, которых жарят на кострах. Их жарят, им нравится, они проповедуют.
Нараяна закрыла лицо руками.
А вот Кайса глядела на Миланэ; тут-то вдруг у неё и заныло в солнечном сплетении.
— Ты сама себе лжёшь, ты говоришь грязь, а внутри плачешь. Шамани не проповедуют, они передают знания другим шамани.
— Я не шамани. Я — Ашаи-Китрах.
— Можно назваться как угодно, слова — пыль. Они не меняют дела.
Миланэ чувствовала, что ведёт себя не просто ужасно. Это было хуже, чем ужасно.
— Толку с этого, если львёна, по словам Кайсы, знает о сновидении больше, чем я. Какое знание мне можно передать? — она еле уняла дрогнувший голос.
— Жалуйся сколько хочешь. Жалуйся, я буду слушать.
Миланэ стучала когтем по тарелке, где лежала нетронутая еда. Кайса обгладывала косточку, львёна что-то пила из кружки. Нараяна с отрешённым видом глядела в тёмное окно.
— Я — плохая сновидица. Я чувствую, что со мной что-то не так. Вот, — таки пожаловалась Миланэ.
