— У меня нет сына, — сказала Раттана с насильно вздёрнутым подбородком кверху, прикрывая руками обе щёки. Опытная.
— Чего сказала?!
— Нет сына.
— Нет, конечно! Да такая только шакала родить может! Чья и откуда, сказала быстро! Тут приличный род живёт, приличные Сунги, твою рожу я здесь впервые вижу! Зачем мешком меня толкнула? — зарычал он, замахнувшись хлыстом.
— Я не хотела, — со страхом, но без крика отвечала Раттана
— Дааа, не хотела, знаю, как вы не хотите! — и его замах превратился в хлёст. — Чья ты? Чья? Ничья? Чья?..
Миланэ как-то совершенно бездумно отпустила занавеску, вся сцена скрылась. Ей ничуть не было страшно, только мерзко. Но можно отойти от окна, сесть за стол и продолжить завтрак, ибо она — охранительница Сунгов, не дхааров. Дхаары — они и есть чужаки, никто их за хвост сюда не тянул. Неприятный эпизод, естественно. Можно выбежать на улицу, потребовать остановиться, умерить пыл, поднять шум-гам, испытать на себе его злой, бессмысленный взгляд; но это будет так глупо, так нелепо. Она ведь не в одеянии Ашаи, а в самом простом, повседневно-обиходном платье, не облачаться же теперь в пласис, и потом надо будет ему на ходу доказывать, что она принадлежит к сестринству, что на неё кричать нельзя, что вот есть подвески на ушах, посмотри, есть серебряное кольцо сестринства, и вообще, хватит безобразничать… конечно, лев имеет право бить дхаарку за оскорбление, это согласно законам, да, всё верно… да, верно, но я могу сказать, что меня оскорбила столь грубая картина, я вправе потребовать немедленных извинений… что ж, извинения приняты… возможно, ещё потребую сатисфакций в судебном порядке, и пусть лев поверит, что суд будет быстрым… да что дхаарка, оскорблены мои уши столь грубой картиной! Ах, лев не знал, что здесь поселилась Ашаи, потому не стеснялся в выражениях? Так будет знать…
«Ваал мой, как это будет гнусно и скандально. Смешно».
Дурная сцена будет: побитая дхаарка, оскорбленный нею Сунг, толпа зевак и сердобольцев, кричащих хаману и визжащих маасси. Самое то для прибытия в Марну! Самое то! Да, кроме того: что за служанка, что не может идти прямо и осторожно, никого не задевая вещами? В самом деле, такую не стоит брать в услужение, нет-нет-нет, стоит рассмотреть иные варианты, прикинуть, приглянуться… рассчитать… посчитать… подумать, как в жизни удобнее… самое главное — устроиться в жизни правильно.
Вдруг она возненавидела весь этот нищий духом мир, безумный, больной, ненавистный, оскорбительный даже тем, что вообще существует.
«Тогда пусть смешно не будет никому», — серьёзно подумала Ваалу-Миланэ-Белсарра, со всей злостью дергая на себя ручку входной двери. Она умеет быть серьёзной; пусть каждый спросит себя — умеет ли он быть серьёзным?
«Ваалу-Даима-Хинрана: “Когда ты стала неустрашима, то враги Сунгов превратятся в пыль”. Ваалу-Инсиная: “Я вижу лишь бесстрашных Ашаи-Китрах, уходящих ввысь к звёздам Нахейма”. Ваалу-Малиэль: “У них я научилась быть бесстрашной, и за полдня вняла больше, чем за всю жизнь”. Ваал мой, сколь хорошо придумано нашим сестринством — мы всегда должны хранить тебя подле себя», — думала Миланэ-Белсарра, уверенным, быстро-вкрадчивым шагом, со склонённой головой приближаясь к дхаарке и льву, в точь таким же, с каким охотница идёт к убитому стрелой зверю или опытная куртизанка подлавливает свою жертву на светском приёме; правая рука держалась позади, за ножны сирны. — «И сколь много раз я получала выговор за то, что забывала сирну, как все подруги…»
Лев ещё что-то орал; заметив приближение Миланэ, он перестал хлестать Раттану. Из окна на другой стороне улицы высунулся чей-то любопытный нос, Миланэ не видела — лев это или львица. Ашаи предстала перед львом, глядя на него снизу вверх, по запаху ощущая, что он пьян. Лев, морщась и не понимая, продолжал глядеть на неё, как на привидение или недоразумение. Эмпатией Миланэ понимала: он не догадывается, что перед ним — Ашаи-Китрах, не замечает этих маленьких отличий — серебряного кольца и подвесок, которые, как назло, сегодня маленькие и коротенькие, такие можно увидеть у любой маасси.
— Чего? — спросил он, хамски, но уже тише.
Тут вдруг Раттана подняла руки и с удивлением поняла, что они на них — кровавые полосы. Это немедленно взъярило льва и он снова замахнулся.
В жизни есть роковые моменты. Пожалуй, Миланэ бы устроила ему большие неприятности, раскрыв свою личность, изрядно попугала, и лев бы вовек обходил её дом дом десятой дорогой, и на том конец; но вместо того, чтобы прекратить гнусность, он взялся за прежнее: снова хлестнул Раттану с размаха, будто здесь Миланэ и рядом не существовало.
