— …Сестра моя избрала себе в супруги льва довольно странных, я бы сказала — посредственных качеств. Тихий он; да и вообще, прости меня, как говорят львицы помеж собою — «никакой». Но сдаётся мне, что сестру такое вполне устраивает, что странно…
— Что здесь странного? — не согласился Амон. — Странное только для тебя, а она в нём что-то видит. Каждый имеет право любить, как хочет и кого хочет.
— Не отрицаю. У меня просто есть мнение, которое всегда прячу перед нею… я вообще многое прячу перед нею. Каждый достоин права любить и быть любимым, безусловно. Я знаю это, я ведь Ашаи-Китрах.
— А что такого говорят Ашаи насчёт любви?
— Ах, Амон, это зависит от воления самой Ашаи. Единого мнения нет: среди нас кто как хочет, так и любит; и кого хочет. Всё в твоих когтях.
— Не совсем понял, честно. У вас должен быть некий… некое общее мнение, как общности, как сестринства. На всё у вас есть общие мнения, а тут?
— А нет всецелого мнения. Почто оно? Ты гляди, средь нас есть львицы свободных нравов, а есть построже. Зависит от наследия, воспитания, родной земли. Как хочешь, так поступай.
— И ты…
— И я — андарианка по крови, и по духу — тоже.
— А что говорят Ашаи: существует ли любовь с первого взгляда?
«Завёл меня такими тропами!», — подумалось Миланэ, и она стала идти ещё медленнее, чем прежде.
— Забавный вопрос, — молвила она, хотя не видела в нём ничего забавного или смешного. — Я ведь упоминала: нет у нас общего мнения о всякой любви.
— Тогда как полагаешь ты?
Нет, Миланэ не против. Она далеко не против. Ей всё происходящее доставляет удовольствие; ей нравится эта игра, и нравится Амон, честно-честно; но её угнетало, даже чуть раздражало то, что он хранит в себе глупую, затаенную грусть, словно опасается или боится. А Миланэ очень не любит, когда лев боится и весь среди сомнений: это вмиг повергает её в уныние, потом в раздражение, а затем — в тихую ярость. Потому не могла внутри себя решить: почему он беспокоится и почему боится? вообще, как с ним быть?
— Возможно… Вполне может быть, — она поглаживала шею. — Я не уверена ещё… — опустила взор долу. — Я хотела бы увериться, — подняла к нему. — Спрошусь: почему лишь мне суждено отвечать на вопросы? — потребовала. — Ты мне скажи. Вот ты мне и скажи.
Под колоннадой голос преображался — даже лёгкий шёпот был слышен.
— Совершенно, безусловно — она существует. Мне мало сказать; хочешь, я тебе докажу?
— Я не прот…
Она уже знала, что Амон сделает это, рано или поздно — но сегодня; и не пошла бы с ним, если бы не хранила любопытства и желания узнать его получше. Тем не менее, Миланэ представляла всё чуть иначе: вот он заводит в совершенно безльвиное, но очень красивое место; вот он почти до боли сильно обнимает и набрасывается с поцелуями, как на добычу, решившись окончательно, опасаясь, что ученица-Ашаи ускользнет или решит, что хватит с него дразнилок да игр. Ведь кто он, и кто — она?.. Если брать «по уму», то такие отношения ей не под стать; безусловно, их знакомство интересно, да и нельзя упустить то, что Амон спас жизнь. Но всё равно льву неопределённых занятий и происхождения нужно быть крайне смелым, чтобы завоевать расположение Ашаи.
Но Амон совершил всё иначе: в его поцелуе не было ни желания совладать с нею прямо здесь-сейчас, ни испуганной дерзости. Ей показалось, что она целуется первый раз в жизни, только с вычетом обычного страха и неумения, который всегда есть во всяком первом поцелуе. Амон держал её за талию, не спускал с неё глаз; вдруг он дотронулся к её уху, словно впервые разглядывая крайне ценную вещь; чуть выпустив когти, пригладил скулу; дотронулся к подбородку. Миланэ слышала чужие шаги, ей стало неловко, что их застанут вот прямо так, как влюблённых подростков, потому она смущенно улыбнулась, а потом даже неподдельно застеснялась. Смущение, наверное, привело Амона в тихий восторг, потому что в смущении она, как оказалось, безумно красива; да и вообще, всегда была такой…
На них с недовольством поглядели некий сир в тоге с высокой, строгой и отвратительной с виду хаману.
Ашаи-Китрах очень хорошо чувствует душу тех, с кем становится близка, а потому Ваалу-Миланэ уже знала, что относится он к ней с неподдельной нежностью. Он действительно влюблён, но раздосадован одновременно. Только теперь, через этот поцелуй, Миланэ поняла, сколь ему грустно, и почему-то вдруг испугалась, что сделала нечто не так.
— Не уверена, но кажется… ты убедил меня, — Миланэ рассматривала его, словно узнав наново, обнимая шею и плечи.
Вдруг он пригласил снова идти дальше.
— Доселе я сам не знал, что такое возможно. Хотя не могу сказать, что любовь мне неизвестна.
— Да и мне совестно жаловаться на судьбу, — она ждала, что Амон возьмёт её за руку. — В моей жизни было место чувствам; хотя с Ашаи — наверное, понимаешь ты — всё чуть иначе.
