— У веры нет разумных доводов. Здесь разум всегда смешон. Она — чистое впечатление. Чувство. Твой взгляд. Твои жесты. То, как ты улыбаешься; то, как глядишь в сторону, задумавшись о мимолётном; даже то, как взмахиваешь рукой и как склоняешь голову, слушая меня. Твои поступки — безрассудно-невозможны в том мире, где все со всем согласны, и всем ведомо своё место; и вполне ясны — если понимать их чистый смысл. Мне не требуются доказательства — я их нахожу в тебе. Я верю в такую Ашаи-Китрах.
Она слушала это словно в полусне, с чуть открытым ртом.
«Это… Это…», — застыла её мысль в изумлении странного очарования. Но Амон не дал завершить её, додумать до конца, а тут же указал на мост вдалеке:
— Гляди: там некий художник рисует портреты. Давай попробуем?
Было сложно понять, что именно он желает предложить; потому, покачав головой, словно освобождаясь от наваждения, Миланэ с улыбкой спросила:
— Что попробуем?
— Увидеть, что получится.
Миланэ вовсе не против увидеть, что получится, потому идея была благосклонно принята.
Мостовая под ними кончилась: им следовало пройти по набережной две сотни шагов к тому мосту по небольшой, утоптанной тропке, по которой мало кто ходил. Возле неё тянулся длинный, кованый забор, за которым цвела садовая аллея; по всему, там размещался фансиналл — заведение молодых львиц. «Может, именно здесь служит Эмансина», — почему-то подумала Миланэ. Вместе с нею вспомнила и о самой близкой подруге — Арасси. Вдруг очень захотелось её увидеть. Вот прямо сейчас.
Амон вдруг умолк.
— Миланэ, могу посметь востребовать правду?
— Не знаю. Как сказано в Кодексе: Ашаи-Китрах не могут лгать. Но никто не обязывал говорить правду, — улыбнулась ему Миланэ. — А что ты хочешь узнать?
— Ты… тебе нравятся портреты? В смысле, художники, искусство? С тебя рисовали некогда портрет?
«Вовсе не это желал ты спросить, нет-нет-нет: передумал в последний миг, ушёл на попятную. Зачем? Зачем? Не иди назад, нет, иди вперёд, вперёд…», — подумала она и посмотрела на него; Амон понял, что она поняла. От этого он не то что бы растерялся, но со вздохом поглядел в землю перед собой, будто оправдываясь за свою осторожность.
— Естественно, нравятся, — не торопясь, ответила Миланэ. — С меня и светотип снимали, для личного дела, после Совершеннолетия, и я смогла выбить его копию для матери. Теперь он у неё; и портрет писали… года два назад…
У Амона было удивительное для неё свойство, просто приводившее в некий пугливый восторг. Она чувствовала, что может довериться, причём не так, в некоторых делах и осторожничая, а полностью, вот прямо вся.
Тем временем они почти подошли к мосту, возле которого проходила оживлённая торговля и суета, даже больше — была образована некая ярмарка; Амон снова начал шутливо расспрашивать её, не боится ли она теперь ходить по мостам и возле них, на что дочь Андарии снова вполне серьёзно ответила, что она теперь напротив — будет искать их. Поначалу Амон рассмеялся, а потом посерьёзнел и вдруг сказал очень смешную штуку о том, что у неё — красивый нос. Вдруг Миланэ не осталась в долгу и ответила, что у него — симпатичные уши и грива ничего.
Почему-то с ним было очень легко. Она ни с кем не ощущала такой лёгкости, непринужденности, свободы.
Тем временем они подошли ко всему действу; здесь было множество львят, разномастных торговцев, некая группа лицедеев и смельчаки, которые, будто нарочно напоминая Миланэ о прошлом, прыгали с моста в реку. Как раз прибыла стража, чтобы унять это непотребство, и даже завязался скандал, за которым они немножко понаблюдали. Потом Амон купил ей всяких лакомств и они прогулялись по мосту взад-вперёд. Вообще, по окружающей публике Миланэ поняла, что Амон завел её в тот район Марны, где жили львы и львицы, скажем так, не самого высокого рода. Затем вспомнили о своём намерении и таки взяли в оборот одного из художников.
Это был лев чудного вида: толстоватый, со взъерошенной гривой, наружности совершенно ординарной, скучной, с недовольной миной. В обычном случае Миланэ бы никогда и ни за что не стала ему позировать, даже в его сторону не посмотрела. Но в этот солнечный, прекрасный день, в этот час у них оказалось столь хорошее состояние духа, что не хотелось обращать внимание на подобные мелочи. Тот указал Миланэ встать необычно далеко, у противоположной стороны моста. Это удивило, ведь перед ними ходили львы-львицы, но лев ворчливо ответил, что ему виднее — он ведь искусен, а как вы думали. Что ж, Миланэ не стала спорить, встала, где указано; поначалу вздумала принять какую-нибудь классическую позу Ашаи-Китрах, но потом вняла, что будет смотреться смешно, долго пребывая в ней посреди всей толпы, а к позам и жестам надлежит относиться крайне внимательно, учтиво, бережливо — они не должны стать объектом двусмысленного отношения; она и так начала ловить на себе недоуменные и смешливые взгляды. Но ничто не могло смутить её превосходного состояния духа, этого солнечного внутреннего ожидания. Потому она просто уложила руки на перила и чуть улыбалась Амону, который просто стоял и смотрел на неё.
