К единственной чести художника, закончил он крайне быстро. Амон, не посмотрев, пожелал рассчитаться, но тот почему-то не принял денег, мгновенно собрал свои вещи и почти убежал. Почесав гриву и поглядев ему вослед, Амон развернул толстый рулон бумаги.
Они уставились на сие творение.
— И как тебе? — первой решилась сказать Миланэ, часто моргая.
— Даже не знаю… — Амон продолжал почёсывать гриву.
— Ну, и мне невдомёк… Смею заметить, хотя, как молвила Ваалу-Даима-Хинрана: «Суждения лёгки, а нелегка тропа». Так никто не делает. И вообще. По-моему… уровень начинающего… скажем где-то так… странный лев… у него нет особого дара, что тут скажешь… — Миланэ почему-то не находилась со словами; точнее, она так вежливо выражала своё глубокое недоумение.
— Ага, ага…
А потом Миланэ прямо созналась:
— Кошмар.
Амона это очень развеселило. Дотронувшись к её руке возле локтя, он молвил с огнём в глазах:
— Я боюсь, в твоём случае все художники обречены на неудачу.
— Очень жаль слышать. Отчего?
Они снова вступили на тропу, по которой сюда пришли.
— Ты разве не знаешь? — многозначительно спросил он.
Теперь пришла её очередь многозначащего молчания; много они прошли, около сотни шагов, прежде чем она остановилась посреди тропы, прямо под сенью послеполуденных лучей солнца, что пробивались сквозь листву; дул ветерок. И затем она свершила нечто крайне затейливое, весьма неожиданное, даже для себя: с хитростью самки провела кончиками когтей по его руке, будто бы совсем нечаянно; Амон обратил внимание и чуть сбавил шаг, пытаясь верно осмыслить — не показалось ли? Но тем временем львица-Ашаи свершила так, чтобы её ладонь очутилась в его ладони, совершенно случайно, естественно, и полностью остановилась, будто недоумевая от его внезапной медлительности. И, естественно, поймала взглядом, чуть подалась вперёд, и в итоге он, наверное, совершенно бессознательно, обнял её за талию; тем не менее, всё случилось так, будто бы именно на нём лежит вся ответственность.
Устроив притворство, что она удивлена такой смелостью, молвила:
— Я? Что я могу знать… — вздохнула. — Я не знаю, что делаю, Амон, — очень мягко обняла Миланэ его шею, распрямив руки. — Не знаю, что делаю. Не знаю… Может, ты знаешь? Амон, кто ты?
Она была готова к неизбежному, ну почти готова, потому как боялась, словно на первом свидании, но ничего не случилось: Амон посмотрел куда-то вниз и в сторону, будто в чем-то повинный.
— Идём.
Снова шаги по тропе.
— А куда мы идём? — требовательно спросила Миланэ.
— Я хочу показать тебе Императорские сады.
Миланэ утихла и решила выждать, что будет.
«Может, он прав: вокруг хвостов много. Неприлично, тем более — мне».
По дороге они наткнулись на лавку, в которой продавались писчие и каллиграфические принадлежности. Вспомнив, что у неё нет почти ничего из необходимого в новом доме (всё осталось в Сидне), Миланэ попросилась заглянуть туда на маленький миг. Маленький миг весьма затянулся, и вот почему. Несмотря на то, что лавка находилась на весьма пыльной и пустынной улице с унылыми домами в два этажа, внутри ожидал действительно превосходный ассортимент. В свете свечей графисы, перья, кисти, дощечки, чернильницы были неописуемы. Более того, за прилавком находилась хозяйка собственной персоной, старшая сестра-Ашаи, львица глубокого возраста силы, немного толстоватая, с очень живым взглядом, тонкой линией рта, серо-пепельного окраса. Это было весьма удивительным, потому как всякая Ашаи-Китрах, даже если она хозяйка магазина, не станет торговать лично; канонами торговля для Ашаи-Китрах не запрещена, но находиться за прилавком лично, торговаться, угождать посетителям — весьма неодобрительно: велик риск уронить достоинство сестринства. Но всё оказалось гораздо интереснее: выяснилось, что эта сестрина — не кто иная, как Ваалу-Эсендина. В среде увлекающихся каллиграфией она — живая легенда, а в дисциплариях её имя знает почти каждая ученица. Впервые за много десятков лет светским каллиграфам было указано их место, и сестринство Ашаи-Китрах снова могло сказать: «Нас не превзойти».
