– Да, да, точно. Только я ее мало знала. Она с Шелби всего пару раз появлялась. И еще был парень, но Себастьян в Клуб мальчишек не допускал. Думаю, поэтому Шелби не вернулась и не прибилась к нам. А уж они ей преданы-то были… Как рабы, включая парня. А в Клубе она то появлялась, то опять уходила, и все твердила, что скоро у нее будет свой клуб.
– Парней он не допускал. А взрослых мужчин?
– Себастьян был один. Можно сказать, он способствовал нашему росту. Поднимал самооценку и все такое прочее, – пояснила Мейвис. – Он всегда говорил, что мы стоим больше любого барахла, которое способны прихватить. Он не говорил «украсть» или «воровать» – по-другому это называл.
Мейвис взглянула на Еву.
– Как ни называй, – скопировала она интонацию подруги, – а преступление есть преступление.
– Смешно. Почему жулики всегда такие приколисты?
– Воровство, если задуматься, ремесло веселое. Как бы то ни было, он всегда нам внушал, чтобы мы ни за что не расставались с тем, что у нас есть – имея в виду девичью честь, – и другим не позволяли это у нас забрать. И что надо сперва дорасти, начать что-то соображать, а потом уже…
Она посмотрела на свои руки, сплела их с руками Леонардо.
– Он внушил мне чувство, что я чего-то стою. До этого никто и никогда этого не делал.
А недурная мысль, подумала Ева, набрать кучку голодных девчонок и научить воровать для тебя.
– Слушай, он должен был как-то сбывать краденое. Иметь своего барыгу. Закупать провизию.
– В основном он имел дело с двумя-тремя ломбардами, но их хозяева никогда рядом с Клубом не показывались – по крайней мере, пока я была там.
– А взрослые женщины?
– Нет. Была у него какая-то Эл-Си, но он и ее никогда в Клуб не приводил. Послушай, он не подонок какой-нибудь. И никогда им не был. У нас были свои правила, пускай и весьма вольные, но их надо было соблюдать. Мы даже учились, типа как в школе. Он говорил, невежеству нет оправдания. Никакой наркоты, никакого бухла. Если кто хотел испортить себе жизнь, это происходило за пределами Клуба. Так было с Шелби, – вспоминала Мейвис. – Та-то как раз любила вмазаться, выпить была не дура. Вот ей и захотелось чего-то своего, чтобы они с компанией могли быть сами себе хозяева. Почему я тогда и решила – думаю, мы все так решили, – что она просто ушла.
– Сколько там было девочек?
– По-разному. Иной раз десять, а то и пятнадцать. В плохую погоду набивалось больше. Кто-то приходил на пару дней, а иные годами жили.
– У меня есть фотографии, я хотела бы, чтобы ты взглянула.
– Я их видела, на твоем стенде. Узнала только троих.
– Мы еще не всех установили. У меня есть фото из базы по розыску пропавших. Не посмотришь?
– Ох. – Мейвис издала долгий вздох. – Да, конечно. Посмотрю. Если это поможет. – Она повернулась к мужу. – Я
Тот поднес ее руки к губам, потом расцеловал в щеки.
– Пойду взгляну, как там наша дочь.
– Ты необыкновенный! Таких, как ты, не бывает.
– Может, и необыкновенный. – Он поцеловал ее в губы. – А ты – самая сладкая. Я мигом.
– Ну да. Хорошо. – Мейвис поднялась и повернулась к Еве. – Давай это сделаем. Спасибо, что слушал мой бред, – обратилась она к Рорку. – И за вино спасибо.
Тот поднялся и подошел ее обнять.
– Ты же для нас родная.
Она приникла к нему.
– Одна из десяти главных в жизни фраз. В одном ряду с «я тебя люблю» и «для вас – бесплатно».
Когда они с Евой вышли, Рорк опять сел и посмотрел на Леонардо.
– Пойду подменю Саммерсета, – сказал тот.
– Не спеши, – посоветовал Рорк. – Можешь быть уверен, ему очень хорошо.
– Сомнительно… – Леонардо взял в руки бокал – пока Мейвис рассказывала, он все время сидел с ней в обнимку, так что было не до вина. – Я все это и раньше знал, но сейчас эти ее воспоминания…
– Как будто оживают, да? И ты начинаешь жалеть, что не можешь каким-то образом отмотать время назад и вытащить ее из всего этого.
Леонардо прерывисто вздохнул.
– Да. Именно так. Когда мы с ней познакомились, для меня весь мир сделался ярче. Живее. Потом все как-то стабилизировалось, хотя краски не поблекли. Я мог бы прекрасно продолжать жить как прежде. У меня была работа, женщины, гулянки. Казалось, чего еще мужику желать? А теперь? Теперь мне на все это наплевать. Нет, о женщинах я, конечно, не говорю, – вдруг разволновался он. – Я хочу сказать, с тех пор как у меня появилась Мейвис, остальные женщины для меня перестали существовать. Она – единственная.
– Я понимаю. – Рорк опять улыбнулся, удивляясь, как все в жизни переплетено и как все похоже. – Отлично понимаю.
– Я хочу сказать, теперь, когда у меня есть мои девочки, все остальное отошло на второй план. Но когда ей больно, больно и мне.
– Да, я тебя отлично понимаю, – повторил Рорк.
– Я знаю, тебе это нелегко, – заговорила Ева, когда они вошли в кабинет.
