– Я сразу поняла, как только тот репортаж увидела. Я давно знала, что ее больше нет, только не знала, где она. Я собиралась пойти в полицию, но мисс Хилли – это моя хозяйка, Хилли Макдональд, кажется… Так вот, она сказала: не надо, Тиша, тебе будет тяжело. Если они ее нашли, то сами придут и тебе сообщат. Вот вы и пришли. Сейчас я малышку уложу. Она сухая, поела, срыгнула. Пусть немного полежит в кроватке, а я монитор включу – вдруг закапризничает. Вы тут присядьте, а я через минуту вернусь. Не хочу при малышке о мертвых разговаривать. Они все впитывают, хоть мало кто в это верит.
– Милая квартирка, – тихо заметила Пибоди. – Производит впечатление приятного, обжитого места. Стильная и в то же время уютная.
И вид из окна приличный, подумала про себя Ева, усаживаясь и оглядывая комнату.
Много фотографий – малыш, нет, два малыша, и еще несколько, на которых старший из этих двух уже осмысленный человечек. Годика три, четыре? Как узнаешь?
Фотография женщины – должно быть, Хилли – и мужчины – надо полагать, отца. Вместе с детьми. С малышкой и вторым, постарше. Снимок Хилли, рыжеволосой и белокожей, с Тишей, чей цвет кожи напомнил Еве потрясающий горячий шоколад Денниса Миры.
– По ее виду не скажешь, что у нее взрослые внучки, – заметила Пибоди.
– Ей сорок четыре.
– Выглядит даже моложе. И впрямь молодая бабушка.
В этот момент вернулась Тиша.
– Я сама родила дочь в семнадцать. Случайно ваш разговор подслушала. А скольких я детей за свою жизнь вынянчила! Когда держишь на руках малыша, это очень умиротворяет, а заодно и морщины убавляет. Хотите, принесу вам чего-нибудь? – предложила она. – Не хотите, в такой-то мороз, чайку горячего? Или кофе? В кино про полицию они все время кофе пьют.
– Не утруждайтесь, – ответила Пибоди. – Все в порядке.
– Мисс Хилли не будет против, так что если надумаете – не стесняйтесь. Мне было семнадцать, – повторила она, такая же чистая и опрятная, как и сама эта комната. – В любви я ничего не смыслила – да чего ждать от девчонки? Это и не любовь вовсе. Но когда тебе кажется, что все-таки любовь, парень тебя на все, что угодно, уговорить может. В шестнадцать забеременела. Испугалась до смерти. Даже маме боялась сказать, пока заметно не стало. Парню сказала – так того будто ветром сдуло. А мама меня поддержала, хотя отец был взбешен. Но и он потом примирился. Тогда я и узнала, что не зря говорят: один раз дурака сваляешь – всю жизнь расхлебывать будешь.
Она вздохнула и посмотрела в окно.
– Дочку свою я любила. И сейчас люблю. У меня хорошо получается с малышами, вообще с детьми. Такой у меня талант. Я для своего ребенка делала все, и мама мне еще помогала. Я работала, зарабатывала деньги, на дому окончила школу, занималась дочкой. Я ее растила так, чтобы она знала, что такое хорошо и плохо, была ответственной, доброй, счастливой, чтобы все это у нее было в крови.
Она снова вздохнула.
– Но с Милией это просто не прошло. Что бы я ни делала, она была совершенно неуправляемой, и она бесилась из-за того, что я сидела с чужими детьми, чтобы обеспечить ей крышу над головой, еду, какие-то развлечения, красивую одежду. Короче, ей было не больше, чем мне, когда она забеременела Шашоной. Я помогала ей, как только могла. Какое-то время она жила с парнем, но тот ее бросил, и она вернулась домой, ко мне, а через месяц родила. Но и это оказалось не по ней. Не было у нее такого дара – и все.
– И Шашону растили вы, – проговорила Ева.
– Я. А Милия… Она приходила и уходила, иногда по неделям отсутствовала, потом вдруг объявлялась. Мы с ней из-за этого ссорились, скрывать не стану. Потом появился другой мужчина, другой ребенок. А она при первой возможности снова отвалила. Красивые девочки, Шашона и Лейла. С ними я тоже из кожи вон лезла. Немного погодя мне пришлось идти в суд, и меня назначили опекуном. Я тогда работала в семье адвокатов, приятные люди, и детишки чудесные, они-то мне и помогли.
Раздалось легкое мяуканье, и Тиша перевела взор на небольшой экран на столе, на котором Ева видела малышку, спящую на розовой пеленке в белой кроватке.
– Это она во сне, – улыбнулась няня. – Беда в том, что Шашона пошла в мать. Была абсолютно неуправляема. Сообразительная, умная девочка. Я молилась. Молилась, чтобы она переросла этот необузданный возраст, как-то пообтесалась.
Она издала протяжный вздох.
– Как я уже сказала, мэм, она была девочка умная. Я глубоко верю, что со временем ей удалось бы трансформировать этот мятежный дух в какое-то увлечение, и может быть, в один прекрасный день она даже совершила бы что-то выдающееся.
Тиша прижала сомкнутый кулак к сердцу.
– Это увлечение и это выдающееся достижение – они были в ней заложены, но запрятаны глубоко и только ждали, когда она немного повзрослеет.
Как и во всех этих хорошеньких девочках, подумала Ева. Во всех них было заложено их будущее.
– Опишите тот день, когда она пропала.
– Тот день? Она ушла в школу, как обычно, только домой уже не вернулась – ни сразу после уроков, ни с наступлением темноты.
– Такое уже случалось?
