Сны деревни Динчжуан полностью

Позвал, и дед проснулся. Проснулся и увидел, что рука, которую он протянул внуку Ли Саньжэня, так и лежит поверх одеяла, увидел безбрежное море цветов, раскинувшееся по равнине докуда хватало глаз, заполнившее и Динчжуан, и поля за околицей, и пески старого русла Хуанхэ – море это сияло всеми цветами и плодоносило золотом: золотыми кирпичами, золотой черепицей, золотыми слитками, золотыми брусками, золотыми горошинами и золотыми песчинками. Мой дед не сразу открыл глаза, он еще раз посмотрел, как над землей распускаются цветы, а под землей зреет золото. Осторожно повернулся на другой бок, чтобы удержать видение, но снова услышал тихий голос Ли Саньжэня: «Братец Шуйян!» Тогда дед расплылся в улыбке, хотел сказать: братец Саньжэнь, а я тебя только что во сне видел! Открыл было рот, но тут заметил, как помертвело лицо Ли Саньжэня – видно, случилась большая беда.

Дед резко сел в постели и спросил:

– Саньжэнь, что такое?

И Ли Саньжэнь негодующе прохрипел:

– Ети его мать! Совсем страх потеряли, эти воры совсем страх потеряли, если такое вытворяют!

– Опять что-то пропало? – перебил его дед.

– Мало того что украденного не вернули, – негодовал Ли Саньжэнь, – так сегодня ночью меня снова обокрали.

– Что еще пропало? – спросил дед.

– Они украли то самое, что красть ни в коем случае нельзя, – продолжал негодовать Ли Саньжэнь.

Дед вышел из себя:

– Да что пропало, в конце-то концов? – Он слез с кровати и начал одеваться. – Саньжэнь, ты когда старостой служил, за словом в карман не лез, ждать себя не заставлял, а сейчас на простой вопрос ответить не можешь!

Ли Саньжэнь взглянул на моего деда, помялся и наконец проговорил:

– Братец Шуйян, я тебе скажу как есть. Казенная печать динчжуанского селькома всегда была при мне. Динчжуан десять лет обходится без старосты и партсекретаря, но печать все это время была при мне, сегодня ночью я положил ее под подушку, там же спрятал немного денег, а наутро проснулся – ни печати, ни денег.

Говорит:

– Бог с ними, с деньгами, а печать надо вернуть.

Говорит:

– Как хочешь, а печать надо вернуть, я десять лет держал ее при себе, а сегодня проснулся – нет печати.

Небо яснело, свет пробивался сквозь окна и открытую дверь, дочиста умывая сторожку. Дядя так до сих пор и не вернулся. Дед скользнул глазами по пустой кровати, и на лбу его повисла мрачная дымка, он перевел взгляд на ссохшийся силуэт Ли Саньжэня, на его затравленное лицо и спросил:

– Сколько денег пропало?

– Бог с ними, с деньгами, а печать надо вернуть, – ответил Ли Саньжэнь.

– И все-таки, сколько пропало?

– Бог с ними, с деньгами, а вот печать надо вернуть, – не сдавался Ли Саньжэнь.

Дед вытаращился на Ли Саньжэня, будто видит его впервые. Будто перед ним незнакомец, которого он ни разу до этого не встречал. И наконец спросил:

– Саньжэнь, и как мы ее вернем?

– Обыщем школу, – твердо сказал Ли Саньжэнь. – Братец Шуйян, ты всю жизнь прослужил учителем, всю жизнь наставлял детей, что воровать дурно, а теперь больные послушались тебя и перебрались в школу, а вор у тебя же под носом хозяйничает.

Дед вышел из сторожки.

По восточному краю неба разливалось жидкое золото, словно море цветов, раскинувшееся куда хватало глаз, расстелившееся сплошным ковром по полям и лугам, сбилось в один большой гороподобный цветок. Свет этого цветка озарял школу, топил ее в своей чашечке. Больные в классах еще не вставали с постелей. На улице лютовал холод, в такой холод никому не хотелось вылезать из-под теплого одеяла. В ветвях павловнии на школьном дворе послышался веселый сорочий треск. Добрая примета, значит, на дворе будет праздник. Праздник у больных лихоманкой.

Дед подошел к павловнии, вытащил из развилины колотушку и зазвонил в колокол: «Дан-дан-дан! Дан-дан-дан!» Зазвонил срочный сбор.

К колоколу с колотушкой давно никто не притрагивался, они поросли багряной ржавчиной, и с первого же удара ржавчина посыпалась на землю. С тех пор как дети покинули школу, колокол превратился в безделицу. А еще на середине школьного двора стоял флагшток – крашеный железный шест, торчащий из залитой цементом площадки. По заведенному в школе порядку на утренней линейке дети подходили к флагштоку и поднимали знамя. А теперь знамя никто не поднимал, и флагшток на школьном дворе тоже превратился в безделицу.

В ненужную безделицу.

Но вот колокол снова зазвонил: «Дан-дан-дан! Дан-дан-дан!» – тревожно, словно ружейная пальба.

Кто-то из больных накинул куртку, высунулся из окна на втором этаже и крикнул:

– Что такое?

И Ли Саньжэнь трубно объявил, как объявлял в пору своей службы старостой: