Расплакалась и согласилась выйти замуж в Динчжуан. И согласилась со дня на день сыграть свадьбу. Если Гэньбао со дня на день женится, станет мужчиной, оставит потомство, ему не так горько будет умирать от лихоманки. И он ждал свадьбы. Готовился к свадьбе. И все уже было готово, осталось только раздобыть столы, чтобы рассадить гостей, и вот уж не думал Гэньбао, что мой дед встанет у него на пути.
И дело-то было не в партах, а в том, что дед мой пытался помешать его свадьбе. Щуплый и невысокий Гэньбао болел совсем недавно, у него еще держался первый лихоманочный жар, отнимавший все силы, да к тому же дед мой был намного старше, и Гэньбао пойти против него не мог, а потому стоял и жалобно смотрел на брата. Брат говорил, что теперь будет начальником в школе и в деревне: пока лихоманка его не доконала, Гэньчжу собирался привести в порядок семейные дела, устроил младшему брату свадьбу, купил родителям гробы и места на кладбище, собирался построить еще пару-тройку домов с черепичными крышами, которые не успел построить на кровяные деньги. Но теперь мой дед ему даже парты из школы не разрешал вывезти, и Гэньбао жалобно смотрел на брата, надеялся, что брат сейчас скажет что-нибудь эдакое, и дед отойдет в сторону, и он увезет свадебные парты в деревню.
Гэньбао смотрел на брата умоляюще и одновременно смущенно, и Гэньчжу нарушил молчание. Гэньчжу вдруг нарушил молчание и спокойно проговорил:
– Гэньбао, вези парты туда, откуда взял.
Гэньбао непонимающе посмотрел на брата.
– Делай, как я говорю. Вези парты назад.
Гэньбао помялся на месте и повез тачку с партами к школе. Парты бились о тачку, их скрежет серой пылью оседал на воротах. И больные со смутной досадой смотрели, как тачка с партами скрывается в глубине школьного двора. Никто не знал, что взбрело в голову Гэньчжу, почему он скомкал концовку такого замечательного представления. Солнце висело ровно над школьным двором, и весенние запахи сгущались, с равнины веяло влагой свежей травы и раскрывшихся почек, а воздух стал мягким, совсем как на речном берегу.
Дед не ожидал такого исхода. Не ожидал, что Гэньчжу согласится с ним и даст заднюю. Он вдруг почувствовал себя виноватым перед Гэньчжу, виноватым перед женихом и невестой, поглядел, как щупленький Гэньбао везет парты на дальний конец школьного двора, как разгружает тачку, и сказал:
– Я раздобуду вам столы для свадьбы. Ни за что не поверю, что во всей деревне не наберется десятка обеденных столов.
– Обойдемся, – холодно улыбнулся Гэньчжу. Сухо улыбнулся Гэньчжу. Сухо улыбнулся моему деду и протиснулся мимо него за ворота. Вышел за ворота, задев деда плечом, и лицо его налилось прежней каменной синевой, а на шее вздулись жилы, словно зеленые ивовые ветви, продетые под кожей. Гэньчжу холодно задел деда плечом и направился к деревне, провожаемый взглядами толпы. Неторопливо направился к деревне, похожий на пень без веток, плывущий по равнине, плывущий по ранней весне.
Весна началась, и все растения дали побеги. И все события должны были прорасти побегами следствий.
Все события связаны, как звенья в цепочке.
За одним звеном всегда идет следующее.
Цзя Гэньчжу явился в Динчжуан, и вскоре после этого моя тетя Сун Тинтин сорвалась с места и вихрем покатилась по проселочной дороге. Ураганом понеслась к школе. Она шагала, и лицо ее отливало той же восковой желтизной, и уголок рта подергивался, и за собой она тащила Сяоцзюня, который не поспевал за материными шагами и всю дорогу бежал. И ноги его дробно топотали по дороге, будто по барабану.
Над зелеными пшеничными полями равнины зыбился голубой свет. И на пустошах, на брошенных полях из земли пробивалась бледная зелень, тянула голову, хотела посмотреть, что творится в мире. В соседних Лючжуане и Хуаншуе все здоровые вышли на свои поля, пололи озимую, поливали яровую. Издалека они напоминали траву, которую воткнули в землю пучками и оставили качаться на ветру. Тетя шагала по серой блестящей дороге, неслась по дороге, таща за собой Сяоцзюня, в точности так же, как той ночью Дин Сяомин волок за собой пойманную в кладовке Линлин.
Был полдень, время готовить, время обедать, но в Динчжуане сегодня не готовили, не обедали. Те из женщин, у кого горел огонь в печи, теперь его погасили. У кого котелок успел разогреться, залили его холодной водой. У кого и еда была по чашкам разложена, убрали чашки обратно на кухню. Люди не знали, что случилось, но как будто догадывались, чтó сейчас случится, и вся деревня от мала до велика увязалась следом за Сун Тинтин и вихрем неслась за ней к школе. Там, где прокатывался этот вихрь, висели клубы пыли, словно от Динчжуана к школе проскакала конница.
Кто-то из деревенских встал в воротах, браня жену:
– Тебе что там, медом намазано? А ну катись обратно!
И жена его оторвалась от толпы и вернулась домой.
Чья-то старуха вышла на середину деревни, ворчит:
– Мало вам от лихоманки смертей? Хотите всей толпой человека до петли довести?
И ее сыновья или внуки встали на месте, встали у края деревни и не пошли дальше.