А другая женщина, наоборот, забрала у детей чашки с едой и говорит:
– Ну-ка ступайте, поглядите, что там творится.
И ее сын с дочерью побежали к школе следом за толпой.
В Динчжуане целых два года не видели таких представлений. С тех самых пор, как началась лихоманка, в деревне не видели таких представлений. И сегодняшнее представление веселья сулило даже больше, чем концерт Ма Сянлиня. Сегодняшнее представление было настоящим – не то что сказы на сцене.
В школе к тому времени страсти уже улеглись. Чжао Сюцинь с двумя помощницами отправилась на кухню варить обед. Все остальные разошлись по комнатам. Во дворе стало пусто и тихо, будто в зимнем поле. И тут моя тетя, волоча за собой Сяоцзюня, принеслась из деревни, а за ней принеслась целая толпа взрослых и детей, и шаги их гремели по двору: па-ча-ча! И от лязга школьных ворот ныли зубы.
Первым этот шум услышал дед. Дед и дядя. Они сидели в сторожке и беседовали, беседовали обо всем, что случилось, и спорили, спорили, правильно ли дед обошелся с Гэньбао, и мой дядя сказал:
– Как ни крути, а Гэньбао ведь тоже болеет.
– А раз болеет, нечего девушку обманывать!
– Да она все равно не из Динчжуана, какая тебе разница.
– И ты такой же, ничем не лучше.
И пока они спорили, события оказались уже на пороге школы. На пороге сторожки. Дед вышел из комнаты и столкнулся в дверях с моей тетей.
Они стояли друг напротив друга, разделенные порогом, а дядя стоял за дедовой спиной.
Взгляды их столкнулись, словно машины на проселочной дороге, машины столкнулись и тут же остановились.
И наступила тишина.
Дед мой смотрел на Сун Тинтин и видел, что ее румяное лицо покрылось шпинатной синевой, словно грядка по весне, увидел это и немедленно понял. Понял, что сейчас произойдет. И дядя тоже понял, понял, что сейчас произойдет. Он взглянул на жену из-за отцова плеча, сжался в комок и отступил во внутреннюю комнату.
А потом дед обернулся и громко прокричал:
– Лян! Выходи. Выходи и вставай перед женой на колени.
Дядя сидел за дверью и молчал. Не шевелился. Будто его там нет.
Дед снова закричал, грозно закричал:
– Никудышный! Выходи сейчас же! Выходи и вставай перед Тинтин на колени!
Но дядя не стал выходить, а заперся изнутри на замок.
Тогда дед застучал по ивовой двери ногой. Заколотил по ней ногой. Дверь не поддавалась, и он взял в руки скамеечку, чтобы разнести ивовые доски. Но едва он успел замахнуться, как события приняли иной оборот – словно воды паводка подобрались к самому порогу и отхлынули назад. Словно улегся разгулявшийся смерч. Моя тетя вдруг шагнула через порог, встала посреди сторожки, молча согнала с лица шпинатную синеву, согнала с лица скопившийся гнев. И, почти успокоившись, холодно сказала деду:
– Батюшка…
Холодно окинула глазами, обвела глазами дедову комнатушку, заправила за ухо выбившуюся прядь и с редким для женщины великодушием проговорила:
– Батюшка, не трудитесь. Он дрянь, а не человек, он вас не услышит.
Дедова рука со скамеечкой застыла в воздухе.
А тетя моя спокойно проговорила:
– Нет худа без добра, по крайней мере, теперь я вашему семейству ничего не должна. Могу со спокойной совестью подавать на развод и возвращаться к матери, больше не придется дрожать от страха, что мы с Сяоцзюнем заразимся лихоманкой.
Дедова рука со скамеечкой обмякла и упала. Упала, но пальцы по-прежнему сжимали скамеечку, словно она привязана на веревке, словно ее кто-то подвесил на высоте дедовых колен.
Тинтин помолчала, провела языком по пересохшим губам, и лицо ее вдруг загорелось румянцем. Загорелось слабым румянцем, и Тинтин сказала:
– Батюшка, Сяоцзюня я забираю с собой, как заскучаете по внуку, приходите нас проведать. Но если Дин Лян покажется на пороге, мои братья ему ноги переломают.
Сказала так и ушла.
Ушла, не дожидаясь ответа.
Развернулась и ушла.
Цзя Гэньчжу вернулся в школу, и они с Юэцзинем снова пошли к сторожке. Пошли поговорить с моим дедом Дин Шуйяном. Они явились к сторожке сразу после ухода Тинтин – деревенские зеваки, собравшиеся поглазеть на представление, еще толкались у дверей. И Гэньчжу сказал:
– Расходимся, расходимся. Вам что тут, медом намазано? – Цзя Гэньчжу говорил начальственным тоном, и люди из деревни смотрели на него с недоумением. Тогда Юэцзинь выглянул из-за его плеча и объяснил:
– Что, не поняли? Всеми школьными делами теперь заправляет Цзя Гэньчжу. Мы с Цзя Гэньчжу теперь тут главные. – И они с Цзя Гэньчжу зашли в дедову сторожку.
В сторожке Юэцзинь улыбнулся и сказал:
– Дядюшка… Мы пришли еще кое-что обсудить.
Гэньчжу не улыбался, а протянул деду бумагу. Бумага эта была такой же, как утренняя, на которой он писал: «В результате рассмотрения было согласовано», – белый листок почтовой бумаги, разлинованный красными полосами. В правом нижнем углу бумаги красовалась печать динчжуанского селькома. А над печатью было написано всего несколько строчек.
Несколько строчек, сотрясших небо и расколовших землю: