Над полевой кухней зависло поиздержавшееся Ярило. Косым лучом разогрело дежурное блюдо да и перекатилось в рабочий день. У штабного барака проверяющий Распутин пристрелил без суда и следствия дневального Турсун-заде. Высыпали к газонам опухшие служивые с брандспойтами наперевес. Так и есть, как сердце чувствовало… Отсутствует объект поливания. Вместо семян аптеколюбивых злаков торчат из возделанной почвы окуркы с характерным прикусом, а сапожками кадетского размера вытоптана спираль.
Пригласили понятых. Подымаем Чувашова.
— Сдавайся, падла. Пиши объяснительную. Только ты, сталинист и эстет, «Герцеговину Флор» с травкой покуриваешь.
— А ведь ёжики, милостивые государи, не курят, — открещивается переводчик. — Они скорее закладывают насвай.
Потрясло таким цинизмом Серёгу до глубины души. Забился под аккумуляторную будку и до завтрака не вставал.
И с тех пор больше ни от чего не отказывается.
— Да, это я, Петруха, твоим салом из посылки аппетит удовлетворял.
— Да, это я, товарищ шкипер, в ваших кроссовках на рыбалке в буерак провалился.
Словом, подменили хлопчика. А тут вскорости порочный Чувашов от нечего делать перековался. На одном бульдозере в отпуск прогрохотали. Молодцы!
Отыграв эпизодическую роль в истории рабочего движения, я перебрался в город Диксон, на белый свет, а до этого случайно проживал в чуме.
Чум трепетал под ударами норд-оста, а внутри, за меховым пологом, тратили воздух семнадцать бойцов Союзморзверпрома. Распорядок дня сочетал чрезвычайные происшествия с преступлениями по халатности. Один землепроходец оленёнка загрыз, другой — полную наволочку гарнира сварганил, а у третьего сын, короче, попал под амнистию. Наварим алкоголю для аппетита. Танцы, забористые шутки, разоблачение культа личности. В ледоколы из нарезных ружей палим, именинников в проруби моем.
Эх, кортики-зюйдвестки, посвист ветра в вантах…
Из лопнувших труб сочится тёплая кровь. Лёд под ногою пружинит, колышется. С хряском и шуршанием льдины трутся своими краями. И, в ус не дуя, произвожу метеорологические наблюдения. И лишь годы спустя, во сне, когда не могу себя контролировать, кричу неведомо кому в душную полночь:
— Пидорасы!!!
Светская жизнь имеет свои преимущества.
Дом-красавец. Потолки изумительные. Во дворе интернат для немых азербайджанцы отгрохали.
Не скрою, раблезианствую. Приду с ДНД, сопли под краном пожулькаю, умиротворённый. И смех, и грех, праздники детства. Хочешь — в лифте нагишом на гашетку нажимай, устал — хору ветеранов в мусоропроводе внимай. Покурю, похаркаю, выйду в лоджию освежиться.
Вот она, Северная Земля! Раскатисто дышит студёное море, стонут гагары, чайки. Цветёт тундра, пахнет. Звери больших зубов грызут богатую натрием почву. У полярного зайца ногти облазиют.
Порато, баско.
«Повезло дурню, — думаю. — За что уважили, кому магарыч ставить?»
Воспою осанну шествующим по гибельному краю, обезножевшим, ночующим в полынье, чифирящим, жующим голенища, сосущим картечь, болящим, кашляющим нехорошо, знающим цену пресной оладье, аршину сукна и цибику чая, в чьих жилах пульсирует вьюга, на сердце — золото, а в голове — ртуть…
Неужто, хлопцы, жизнь удалась?
А як же!!!
Коварно выстроившись полукольцом, белухи загоняли в Диксонскую гавань косяк кроткой сайки. Манёвр исполнялся играючи, с напускным артистизмом, в основе которого всегда не корысть, но профессиональное мужество.
Обречённая сайка, выталкивая сгустки крови из расшепёренных жабр, кипела в бухте, будто в исполинском неводе. Невесть откуда взявшиеся тюлени подрывали поголовье изнутри, а сверху пикировали алчные альбатросы, на лету перемалывая живое серебро в бессловесное гуано.
— Тундру или океан на замок не закроешь. Из амбаров и то воруют, — утешались ошеломлённые пассажиры.
Город Диксон покоится на завалах брёвен, костей и привозного галечника, чтобы уберечься от гибельного соседства вечной мерзлоты. Прямо посреди мостовой попадаются сердолики, осколки окаменевшего пламени цветом слезы ребёночка.
Обязавшись противных указам поступков и грубианства, и блудного насильства не оказывать, Рудик связал себя по рукам и ногам. По гибким дощатым тротуарам он опетлял посёлок за полчаса, мозоля глаза угрюмым псам и женщинам иконописной стати. Посетил универмаг. Покорил господствующую высотку и поклонился большим обычаем обелиску защитникам.
Хлюпали мхи. Порхали крапчатые птахи. В лощине позвякивали колокольчиками скрытые в тумане коровы.
В столовой Рудик заказал добрую порцию крестьянских щей. До прихода вечернего катера щи исправно служили розой ветров. Подует от окна «сиверко» — первое блюдо приобретает качества паковых льдов, выигрывая при этом в объёме. Вынырнет из облака умытое солнце — охотно возвращаются щи в исходное состояние.
Ещё на причале моторист Николай-второй различил в морозном воздухе ионы хмеля и перебродившего ячменя. Ворвавшись в столовую, он подмигнул буфетчице и грохнул на прилавок задаток — фамильный хронометр с откидным никелированным штопором.