Скрипят первым снегом путники, марширующие к Златокипящей Мангазее в горле реки Таз. В конце концов туда ведёт всякий след. Старатели обмирают на ходу, чтобы сберечь азарт и видят себя напоследок в отчей яранге. Огонь жирника мигает, трепетно освещая меховые стены полога.
Держится молодцом дежурный зюйд-вест. Он хлещет по стеклу обрывками проводов и, собрав в пригоршню сосульки, швыряет их в бороду непрошеного свидетеля.
— Говорил им, блядям: «Не продавайте Аляску», — возвращается издалека сиволапый старец. — Теперь вот Россию из последних сил берегу. За вами которую ночь… Не обращайте внимания.
Проходят годы караваном порожних каравелл да по скользкой воде, да вдоль матёрого берега.
Насидитесь ещё в бочке с мочёными яблоками, убаюканные плеском влаги и мерным покачиванием судна.
Владейте ж друг другом, пока не поздно. Встречайте зарю!
… Молчим, опустошённые и выстуженные. Переобувшись уходим.
Навстречу, из переулка имени Шверника, звенит колокольцем неведомый зверь, движимый паром. Лохмат, тяжёл настырный зверь, он мокрой варежке подобен. Дородная всадница в камлейке, расписанной инеем, что-то советует нам на ходу на языке луораветлян.
— Надо оленя резать, кровью руки греть, — шёпотом переводит моя милая, сестра Солнца.
— Взял он саблю, взял он остру. И зарезал сам себя-а-а… — пою я вослед, но заповедь предков позёмкой относится в сторону и разбрасывается по запертым на щеколду дворам.
В культурной жизни нашего районного центра не последнюю роль играет очередь за сгущённым молоком.
Занимать её поручают подросткам и престарелым людям ещё с обеда, а под вечер появляются хозяйки с бидонами и деньгами.
Становиться за ветеранами труда — дело юридически грамотное, простоят сколько положено. А вот у детворы нередко бывают другие планы.
— Мамк, я за девчонкой с ободранными коленками занимал, — скажет дома какой-нибудь Андрей Кровавое Яйцо и убежит по своим молодёжным делам: обозревать события в душевой или воровать мешки с сахаром из вертолёта.
В урочный час выйдет мамаша к киоску и… растеряется, нет тут девчонок с ободранными коленками. С разбитыми носами — верно, есть, и в порванных чулках попадаются, а вот с коленками нету. Как быть? Молока не взять — день пропал. Ну, попросит мама двух-трёх невест снять чулки, показать колени… Потом лезет, как правило, напролом. Скандал, безобразие.
И решили земляки раз и навсегда навести порядок. Пронумеровать бидоны. Генералы производства, завсегдатаи в первом десятке оказались. Те, кто борозды не испортит, следом за ними. Ну, а разным пустосмехам, лицам свободных профессий, пришлось трафаретить на бидонах по три цифири.
Крепко не повезло Сенаторову. День прошалил он с бредешком на Гусином озере, а чуть померкли небеса, как штык, к заветной точке притопал, канистрой позвякивает.
— Извините, — говорят ему старожилы. — Поспели Вы к шапочному разбору. Стойте последним.
Не показал виду Сенаторов, гордец был ещё тот.
— Здесь не место разбирать этот шкурный вопрос, — с важностью нюхая табак, сказал. «Какая, блин, несправедливость!» — подумал.
Не попил молочка в тот раз отпетый рыбак, перед носом последнюю флягу опорожнили. И назавтра ушёл несолоно хлебавши.
Так и в систему вошло. Выйдет к магазину Сенаторов с баночкой из под майонеза, поплюёт на солнцепёке и ни с чем обратно пожалует.
С каждым днём отмечают в нём обыватели перемену. Начал с лица спадать, слабнуть. Кашляет нехорошо. Фурункулами запаршивел. То с палочкой приковыляет, в сторонке постоит, то на костылях приволочится. Раздобыл инвалидную коляску на дутых шинах. Попервости сам рулил, потом клюшкой за попутный трактор цепляться приноровился. «Смерть не за горами, а за плечами», — полюбил повторять.
— И смех, и грех. Вот ведь до чего рыбалка с запретной снастью доводит, — рассуждают добрые люди. — Надо шугануть его отсюда, аппетит портит.
Но соседи поступили иначе. «Редкой фамилии гражданин погибает, — горюют. — Сенаторов. Сгинет не за грош — останутся на нашей улице одни Панькины да Кузькины. Надо его на красотке из глубинки зарегистрировать, чтобы с коровой была».
На том и остановились.
Девка попалась пригожая, работница, а корова — ведёрница. В тело вошёл Сенаторов. Трескает молоко от души, мордой пышкает. Покормив курей, грозится в шахту на заработки уйти, на холодильник скопить.
Представительный стал мужчина. Слово «бредень» забыл.
Порой найдётся в очереди шутник, спросит:
— Кто тут последний?
— Сенаторов, — отвечают ему, шутку поддерживают.
А какой он теперь последний, если в подъезде ещё пятеро Сенаторовых, пока ещё без штанов, почтовые ящики грабят?
Море Лаптевых плоско, как шутка сластолюбивого старца.
Солнце стоит высоко и пахнет свежими огурцами.
На палубе юта сезонный лоцман Обабков, бывшее национальное меньшинство, придумывает впрок географические названия.